— Да, запах исходит от колокольчиков очень короткое время после того, как они прозвонят. Но не бойся держать ее в руках, Нед. Она сделана для того, чтобы с ней играли дети. Ей нельзя причинить вреда, и она вреда не причинит.
Кузнец положил подарок обратно в мешочек и спрятал его.
— Я отнесу это завтра в Малый Вуттон, — сказал он. — Нэн и ее Том, и мама простят меня, может быть. Что до Томми, он еще и счета не знает дням… и неделям, и месяцам, и годам…
— И правда. Иди, папа. Я был бы рад пойти с тобой; но пройдет некоторое время, прежде чем я смогу выбраться в Малый. Я не смог бы уйти сегодня, даже если бы не пришлось ждать тебя. Под рукой полно работы, а еще больше на подходе.
— Нет, нет, сын Кузнеца! Устрой себе выходной! Еще какое-то время мои руки будут в порядке, хоть я и дед. Пусть будет полно работы! Теперь здесь будет две пары рук во все рабочие дни. Я больше никуда не уйду, Нед, — надолго не уйду, если ты меня понимаешь.
Так вот оно что, папа. Я-то гадал, что сталось со звездой. Это тяжело. — Он взял отца за руку. — Я горюю вместе с тобой; но в этом есть и хорошее — для этого дома. Знаешь, Мастер Кузнец, есть еще много такого, чему ты можешь научить меня, если будет время. И я имею в виду не только работу по железу.
Они поужинали, и еще долго после этого вдвоем сидели за столом, а Кузнец рассказывал сыну о последнем путешествии в Феерию и о других вещах, приходивших на ум, — но о выборе следующего владельца звезды он не сказал ничего.
Наконец сын посмотрел на него и сказал:
— Отец, ты помнишь день, когда ты пришел домой с Цветком? А я сказал, что ты похож на великана — из-за тени. Тень не лукавила. Сама Королева танцевала с тобой! И все же ты отдал звезду.
Я надеюсь, что она достанется кому-то столь же достойному Ребенок должен быть благодарен.
— Ребенок не будет знать, — сказал Кузнец. — Такова уж природа таких даров. Что ж, так тому и быть. Я передал ее дальше и возвратился к молоту и клещам.
Странное дело, но старый Нокс, издеваясь над учеником, сам так и не смог выкинуть из головы исчезновение звезды из Кекса, хоть это событие и стряслось много лет назад. Он потолстел и обленился, так что со службы ушел в шестьдесят (не самый большой возраст в деревне). Теперь Нокс приближался к рубежу восьмого десятка — с чудовищным весом, так как по-прежнему крепко наедался и обожал сахар. Большую часть своего времени — за вычетом застольного — он проводил в большом кресле у окна своего дома или перед дверью, если стояла хорошая погода. Он любил потолковать о том, о сем — ведь у него остался еще немалый запас мудрых мыслей; но в итоге все его разговоры сворачивали к единственному Большому Кексу, который он создал (в чем теперь был накрепко убежден). Когда же он засыпал, Кекс являлся в его сны. Временами на одно-два слова останавливался Ученик. Так по-прежнему звал его старый повар, подразумевая, что сам он остается для Ученика Мастером. Ученик не возражал, и Ноксу это нравилось, хотя Ученик и не был самым милым его сердцу человеком.
Однажды после полудня Нокс, пообедав, дремал в выставленном перед дверью кресле. Он пробудился — и вздрогнул, обнаружив Ученика, стоящего рядом и глядящего на него.
— Приветик! — сказал Нокс. — Рад тебя видеть, поскольку у меня на уме снова тот кекс. На самом деле я прямо сейчас о нем и думал. Это был лучший кекс, который я сделал, и тут есть о чем поговорить. Но, возможно, ты об этом позабыл.
— Нет, Мастер. Я все очень хорошо помню. Но что вас тревожит? Это был хороший кекс, он всех порадовал и был отмечен похвалами.
— Конечно. Я его сделал. Но не это меня тревожит. Эта маленькая безделушка, звезда. Я не могу взять в толк, что с ней сталось. Конечно же, она не растаяла. Я сказал это, только чтобы детишек не пугать. Боюсь, как бы кто из них ее не проглотил. Но разве так может быть? Можно проглотить одну из тех монеток и не заметить, но не звезду. Она была маленькой, но с острыми кончиками.
— Да, Мастер. Откуда вы знаете, из чего она на самом деле была сделана? Не тревожьте себя этим. Ее проглотили, уверяю вас.
— Тогда кто? Ладно, у меня долгая память, а тот день к ней пристал намертво. Я могу вспомнить все детские имена. Дай-ка подумать. Это, должно быть, Мельникова Молли! Она была жадная и заглатывала все разом. И теперь жирная, что куль.
— Да, есть и такие люди, Мастер. Но Молли не заглатывала своего кекса. Она нашла в своем кусочке сразу две безделушки.
— Ох, не она? Отлично, тогда это бондарев Харри. Бочка, а не ребенок, и пасть, как у лягушки.
— Стоило бы сказать, Мастер, что это был приятный мальчик с широкой дружелюбной улыбкой. В любом случае, он был так осторожен, что разломил свой ломтик на кусочки, прежде чем его съесть. Он не нашел ничего, кроме кекса.
— Тогда это, должно быть, та маленькая бледная девчушка, драпировщикова Лили. Она булавки в колыбели глотала — и ничего.
— Не Лили, Мастер. Она съела только пасту и сахар, а все, что внутри, отдала сидевшему рядом мальчику.
— Тогда сдаюсь. Кто это был? Ты, кажется, очень внимательно за всем следил. Если только не выдумываешь.
