Судьба Европы — страшная судьба,И суждена ей участь Атлантиды.Ах, это вовсе не эфемериды,И что — скептическая похвальба?Мир не спасут ни книги, ни хлеба.Все мантии истлеют, как хламиды.Предрешено. Мертвящие флюидыОт мудрствующего исходят лба.Философ прав, но как философ скучен.И вот — я слышу серый скрип уключинИ вижу йодом пахнущий лиман,Больным, быть может, нужный и полезный.…А я любуюсь живописной безднойИ славлю обольстительный обман!
Кишинев, 9 марта 1934 г.
<p>Любовь Столица</p>Воистину — «Я красками бушую!»Могла бы о себе она сказать.Я в пеструю смотрю ее тетрадьИ удаль вижу русскую, большую…Выискивая сторону смешную,Старались перлов в ней не замечатьИ наложили пошлости печатьНа раковину хрупкую ушную…И обожгли печатью звонкий слух,А ведь она легка, как яблонь пух,И красочностью ярче, чем Малявин!О, если б бережнее отнестись, —В какую вольный дух вознесся б высь,И как разгульный стих ее был славен!
Кишинев. 1 марта 1934 г.
<p>Шульгин</p>В нем нечто фантастическое: в немХудожник, патриот, герой и лирик,Царизму гимн и воле панегирик,И, осторожный, шутит он с огнем…Он у руля — спокойно мы уснем.Он на весах России та из гирек,В которой благородство. В книгах вырекНепререкаемое новым днем.Его призванье — трудная охота.От Дон Жуана и от Дон КихотаВ нем что-то есть. Неправедно гонимОн соотечественниками теми,Кто, не сумевши разобраться в теме,Зрит ненависть к народностям иным.
Кишинев. 18 февраля 1934 г.
<p>Ходасевич</p>В счастливом домике, мещански мил,Он резал из лирического ситцаКостюмчики, которые носитьсяМогли сезон: дешевый ситец гнил.За рубежом, однако, возомнил,И некая в нем появилась прытца:Венеру выстирать готов в корытце,Став вожаком критических громил.Он, видите ли, чистоту наводитИ гоголем — расчванившийся — ходит,А то, Державиным себя держа,Откапывает мумии и ликуИх курит фимиам, живущим в пику,Затем, что зависть жжет его, как ржа.
Кишинев. 9 марта 1934 г.
<p>Савва Чукалов</p>Избрал он русский для стихов язык,Он, сердце чье звенело мандолиной.Он в Петербурге грезил роз долиной,Которою прославлен Казанлык.Он постепенно к северу привык,Родившийся в тени горы орлиной.Впоследствии, свершая путь свой длинный,Не раз душою горестно поник:О финской целомудренной полянеОн вспоминал, о северной Светлане, —О девушке, его согревший май, —Не все ль равно — о русской иль болгарке?Дни юности всегда для сердца ярки,А в дни любви роднее чуждый край.
