«Буря мглою небо» слюнит,Завихряя вялый снег,То как «блок» она занюнит,То завоет, как «эс-дек».В отдаленном кабинетеРопщет Ника: «Бедный я!Нет нигде теперь на светеМне приличного житья!То подымут спозаранкуИ на фронт велят скакать[112],А воротишься – Родзянку[113]Не угодно ль принимать.Сбыл Родзянку – снова крики,Снова гостя принесло:Белый дядя Горемыкин[114]В страхе едет на Село.Всё боится – огерманюсь,Или в чем-нибудь проврусь…Я с французами жеманюсь,С англичанами тянусь…Дома? Сашхен[115] всё дебелей,Злится, черт ее дери…Все святые надоели –И Мардарий[116] и Гри-Гри[117].Нет минуты для покоя,Для картишек и вина.Ночью, «мглою небо кроя»,Буря ржет, как сатана.Иль послать за Милюковым?[118]Стойкий, умный человек!Он молчанием иль словомБурю верно бы пресек!Совершится втайне это…Не откроет он лица…Ох, боюсь, сживут со света!Ох, нельзя принять «кадета»[119]Мне и с заднего крыльца!Нике тошно. Буря злаяЗнай играет, воет, лаетНа стотысячный манер.Буря злая, снег взвихряя,То «эн-эсом»[120] зарыдает,То взгрохочет, как «эс-эр»[121].Полно, Ника! Это сон…Полно, выпей-ка винца!В «Речи»[122] сказано: «спасенПретерпевый до конца»[123].4Со старцем[124] Ник беседовал вдвоем.Увещевал его блаженный: «Друже!Гляди, чтоб не было чего похуже.Давай-ка, милый, Думу соберем.А деда[125] – вон: слюнявит да ворчит.Бери, благословись, который близко,Чем не министр Владимирыч Бориска?[126]Благоуветливый и Бога чтит.Прощайся, значит, с дединькою, – раз,И с энтим, с тем, что рыльце-то огнивцем,Что брюхо толстое – с Алешкою убивцем[127].Мне об Алешке был особый глас.Да сам катись в открытье – будет прок!Узрят тебя, и все раскиснут – лестно!Уж так-то обойдется расчудесно…Катай, катай, не бойся, дурачок!»Увещевал его святой отец.Краснеет Ника, но в ответ ни слова.И хочется взглянуть на Милюкова,И колется… Таврический Дворец.Но впрочем, Ник послушаться готов.Свершилось всё по изволенью Гриши:Под круглою Таврическою крышейВосстали рядом Ник и Милюков.А Скобелев, Чхеидзе и Чхенкели[128],В углах таясь, шептались и бледнели.Повиснули их буйные головки.Там Ганфман[129] был и Бонди[130] из «Биржевки» –Чтоб лучше написать о светлом дне…И написали… И во всей странеНастала некакая тишина,Пусть ненадолго – все-таки отдышка.Министров нет – один священный Гришка…Мы даже и забыли, что война[131].
<Март 1916>
<p>Вере</p>На луне живут муравьи И не знают о зле.У нас – откровенья свои, Мы живем на земле.Хрупки, слабы дети луны, Сами губят себя.Милосердны мы и сильны, Побеждаем – любя.
