Стыров. Какой тут у вас яд? Мне Мирон говорил какие-то глупости, которых понять никак нельзя.
Марфа. Что ж! ежели уж вам известно, так я молчать не должна. Сама-то я давеча сказать вам не посмела.
Стыров. Чего не посмела? Отчего не посмела?
Марфа. Оттого и не посмела, что ума у нас нет: сболтнешь сдуру-то, а потом окажется, что не так; ты же останешься виновата.
Стыров. Да какой яд, зачем он попал в дом?
Марфа. Уж вы меня извините, Евдоким Егорыч; яд этот самый я в дом принесла… Только ведь я не знала и даже вздумать не могла… Я принесла его для домашней надобности; а Евлалия Андревна у меня его отобрали. Стало быть, он им нужнее.
Стыров. Да на что же ей яд?
Марфа. Они мне этого не говорили. Промеж себя они, конечно, разговаривают и даже нисколько не стесняются… Только это не наше дело.
Стыров. Об чем же они промеж себя разговаривают?
Марфа. Да разве у меня язык поднимется; да, кажется, ни в жизнь!
Стыров. Промеж себя. С кем она разговаривала?
Марфа. Вся воля ваша, Евдоким Егорыч; а как я в свою жизнь доносчицей не была, так и теперь вы от меня доносов никаких не дождетесь. Уж это пущай кто другой, но не я.
Мирон
Марфа. Кто весноватый? Вовсе нет, неправда ваша.
Мирон. Да и то, что я? Язык-то один, приболтается… Рябоватый, я говорю.
Марфа. Всё вы зря говорите, Мирон Липатыч; совсем у них чистое лицо. Только я вам докладываю, Евдоким Егорыч: служила я вам и всегда готова служить верой и правдой; а доносить на барыню я никогда не согласна. Я так считаю, что это низко. Да вот — Евлалия Андревна сами идут, извольте у них спросить; а нам чем дальше от греха, тем гораздо покойнее.
Стыров. Хорошо, ступайте!
Евлалия. Кобловы что-то не едут.
Стыров. Они обещали рано приехать, часу в восьмом.
Евлалия. Значит, скоро?
Стыров. Сейчас, я думаю. А я, после обеда, успел еще два визита сделать.
Евлалия
Стыров. Как ты тут поживала, не скучала ли без меня?
Евлалия. Нет, не скучала.
Стыров. Навещали тебя, были у тебя гости?
Евлалия. Нет, кроме Артемия Васильича и Софьи Сергевны, никого не было.
Стыров. Никого?
Евлалия. Никого.
Стыров. Может быть, был кто-нибудь из старых знакомых?
Евлалия. Из каких старых?
Стыров. Из тех, которые были с тобой прежде знакомы, до замужества.
Евлалия. Кто был со мной знаком? Никто; точно так же, как и теперь. Жила в неволе и опять в неволе живу. Что за странные вопросы? Если вам нужно знать, кто бывал у меня, спросите прислугу, которой вы платите за то, чтоб она за мной подсматривала.
Стыров. Как тебе не стыдно! Что ты говоришь!
Евлалия. Да, стыдно, действительно стыдно; да что ж мне делать-то! Мне еще стыднее было, когда ваша прислуга просила с меня полтораста рублей за то, чтоб доложить вам, что без вас я вела себя скромно и прилично.
Стыров
Евлалия. Я не хотела подкупать их; пусть они говорят правду. Подите разговаривайте с ними!
Стыров. Евлалия, ты сердишься?
Евлалия. Нет, не сержусь. То, что я чувствую, я не могу объяснить вам; вы не поймете. Чтоб понять мое горе, нужно иметь хоть несколько деликатности в чувствах. У вас ее нет. Зачем я буду с вами говорить? Разве я могу найти сострадание к моему горю в душе человека, который шепчется потихоньку в передней с пьяным лакеем!
Стыров. Евлалия, пощади, не казни меня! Какое твое горе? Ведь виноват в твоем горе могу быть только я.
Евлалия. Да разве это не горе: быть совершенно одинокой? Отца я едва помню; мать — директриса женского учебного заведения; она всю жизнь была моей гувернанткой, а не матерью. Остаетесь вы, муж… Ну, я не знаю ничего, не понимаю, ну, я глупенькая совсем институтка!.. Так ведь не мучить меня за это, а пожалеть надо. А вы, вместо того, чтоб руководить меня в жизни, быть мне вместо отца, нанимаете шпионов подсматривать за мной. Ах, подите прочь, пожалуйста!
Стыров. Евлалия, ты не так поняла мои распоряжения, или тебе их не так передали. Я приказал беречь тебя, заботиться о тебе; за тобой нужно ухаживать, как за маленьким ребенком. Ты не имеешь никакого понятия об жизни, и, если не доглядеть за тобой, твои ребячества могут иметь дурные и даже опасные последствия. Вот, например, какой у тебя яд, и зачем он тебе?
