Подступивъ еще ближе. мы увидли, что желтый песокъ заканчивается тутъ прямою каймою, точно одяло, а къ нему примыкаетъ, край съ краемъ, обширное зеленое пространство съ извивающеюся по немъ свтлою полосой. Томъ сказалъ, что это Нилъ. Сердце у меня снова затрепетало, потому что Нилъ былъ тоже предметомъ, казавшимся мн не дйствительнымъ. Но я вамъ скажу одно и это уже врно, какъ Богъ святъ: если вы прошатались черезъ три тысячи миль желтаго песка, который блеститъ на солнц такъ, что у васъ глаза слезятся, и не видите вы ничего другого почти цлую недлю, то зеленющая даль покажется вамъ такимъ роднымъ уголкомъ, такимъ небомъ, что у васъ снова слезы выступятъ. Такъ именно было со мною, такъ и съ Джимомъ.
А когда Джимъ уврился вполн, что завиднная имъ страна была самый Египетъ, онъ не захотлъ вступить въ нее стоя, а палъ на колни и снялъ шапку, потому что, говорилъ онъ, непристойно было ему, бдному смиренному негру, входить иначе въ ту землю, въ которой были такіе люди, какъ Моисей, Іосифъ, Фараонъ и другіе пророки. Джимъ принадлежалъ къ пресвитеріанскому толку и очень глубоко почиталъ Моисея, который былъ тоже пресвитеріанецъ, говорилъ онъ. Онъ былъ совсмъ ошеломленъ и повторялъ:
— Это земля египетская… земля египетская… и я удостоился видть ее собственными очами! И вотъ та рка, которая была обращена въ кровь, и я смотрю на ту самую почву, на которой появились и язва, и вши, и лягушки, и саранча, и градъ, и гд были помчены пороги, и ангелы Господни умертвили во тьм ночной всхъ первенцевъ, народившихся въ этомъ Египт! Старый Димъ недостоинъ былъ дожить до этого дня!
Онъ не могъ боле выдержать и зарыдалъ отъ избытка благодарности. И между нимъ и Томомъ завелись безконечные толки: Джимъ былъ въ волненіи потому, что земля эта такая историческая, — тутъ и Іосифъ съ своими братьями, и Моисей въ тростник, и Іаковъ, явившіяся въ Египетъ за покупкою хлба съ серебряною чашею въ мшк, и все прочее любопытное; а Томъ волновался не мене, потому что тутъ происходило тоже разное историческое по его части, — подвизались всякіе Нуреддины и Бедредины, и такіе чудовищные великаны, что у Джина шерсть на голов дыбомъ становилась, и еще куча другихъ лицъ изъ «Тысячи и одной ночи», — хоть я и не врю, чтобы половина изъ нихъ длала то, что имъ приписывается и что они позволяютъ на себя возводить.
Тутъ наступило для насъ нкоторое разочарованіе, потому что разостлался одинъ изъ бывающихъ здсь на разсвт тумановъ, а подняться выше надъ нимъ мы не хотли, потому что намъ было желательно пройти надъ самымъ Египтомъ. Въ виду этого, мы ршили держать курсъ по компасу прямо на пирамиды, которыя затушевались въ туман и сгинули, а тамъ спуститься и летть совсмъ близехонько отъ земли, чтобы разсмотрть все порядкомъ. Томъ взялся за руль, я стоялъ наготов, чтобы бросить якорь, а Джимъ слъ верхомъ на носу, чтобы вглядываться въ туманъ и оповстить объ опасности. Мы подвигались ровненько, но не особенно быстро, а туманъ все сгущался и сгущался до того, наконецъ, что и самый обликъ Джима представлялся намъ неясно, точно въ дыму. Кругомъ была страшная тишина; мы сами говорили шепотомъ и намъ было жутко. По временамъ Джимъ покрикивалъ:
«Поднимитесь чуточку повыше, масса Томъ!» и мы поднимались на фугъ или на два, проносясь надъ плоскою крышею какой-нибудь мазанки, на которой спали люди, только что начинавшіе теперь просыпаться, звать и потягиваться. Случилось разъ, что кто-то изъ нихъ всталъ на ноги, чтобы получше звнуть и потянуться, а мы его толкнули въ спину, онъ такъ и ударился внизъ. Между тмъ прошло уже съ часъ, а кругомъ все еще господствовала могильная тишина, и мы тщетно напрягали свой слухъ и затаивали дыханіе. Но туманъ вдругъ немного разсялся и Джимъ крикнулъ въ ужасномъ испуг:
— О, ради Бога, назадъ, масса Томъ! Тутъ самый громаднйшій великанъ изъ «Тысячи и одной ночи!» Онъ идетъ на насъ! — Говоря это, онъ попятился къ корм.
Томъ далъ задній ходъ машин, а когда мы остановились, человческое лицо, величиною съ нашъ домъ на родин, заглянуло въ нашу лодку, совершенно какъ если бы домъ посмотрлъ на насъ своими окошками. Я упалъ и обмеръ. Полагаю, что я былъ даже совсмъ мертвъ съ минуту или дв: потомъ я пришелъ въ себя и увидлъ, что Томъ зацпился большимъ багромъ за нижнюю губу великана и удерживалъ тмъ нашъ шаръ на мст, а самъ закинулъ голову назадъ и разсматривалъ внимательно эту страшную рожу.
Джимъ стоялъ на колняхъ, скрестивъ руки и смотря на этотъ предметъ какъ бы съ мольбою; онъ шевелилъ губами, но не могъ произнести ничего. Я только взглянулъ и былъ готовъ лишиться чувствъ снова, но Томъ сказалъ:
— Да онъ не живой, дурачье! Это сфинксъ.
