Но бда и горе сближаютъ еще боле и мы испытали это при похоронахъ, которыя совершились у нихъ въ слдующее утро, на самомъ разсвт. Мы не знали покойника, онъ былъ не изъ членовъ нашего кружка, но это было намъ безразлично: онъ принадлежалъ къ каравану и этого было достаточно для того, чтобы мы пролили на его могилу самыя искреннйшія слезы съ высоты тысячи ста футовъ.
Да, намъ было несравненно боле тяжело разстаться съ этимъ караваномъ, нежели съ тмъ, члены котораго были, сравнительно, боле чужды намъ и, притомъ, умерли уже такъ давно. Этихъ новыхъ мы знали при ихъ жизни и полюбили; было нчто ужасное въ томъ, что смерть скосила ихъ на нашихъ глазахъ, и что мы оставались снова одинокими, лишенными всякой пріязни, среди этой громадной пустыни… Мы даже желали не встрчать боле друзей въ нашемъ странствіи, если намъ было суждено терять ихъ вновь такимъ образомъ.
Мы не могли удержаться отъ разговора о нихъ, и они припоминались намъ постоянно, все въ такомъ вид, въ какомъ мы знали ихъ, когда всмъ намъ жилось счастливо вмст. Намъ такъ и представлялась подвигавшаяся вереница; свтлыя оконечности копій сверкаютъ на солнц, дромадеры идутъ своею развалистою походкой… Чудятся намъ потомъ свадьба и похороны; но явственне всего видимъ мы этихъ людей на молитв, - потому что ничто не могло отвлечь ихъ отъ нея: лишь только раздавался обычный къ ней призывъ, — и это нсколько разъ въ день, вс останавливались, обращались лицомъ къ востоку, откидывали голову назадъ, простирали руки и произносили молитву, становясь четыре или пять разъ на колни, падая ницъ и касаясь лбомъ до земли.
Правду сказать, мы поступали не хорошо, все толкуя о нихъ, какъ бы ни были они достойны любви при жизни, и какъ бы дороги ни были они намъ и при своей жизни, и при погибели, не хорошо потому, что пользы это не приносило, а очень разстроивало насъ. Джимъ говорилъ, что постарается теперь жить какъ можно достойне для того, чтобы встртиться съ ними и въ лучшемъ мір, и Томъ промолчалъ, не сказалъ ему, что т были магометане… Зачмъ было разочаровывать его? Онъ и такъ былъ уже довольно огорченъ.
На слдующее утро мы проснулись въ нсколько боле веселомъ расположеніи духа, а проспали мы преотлично, потому что песокъ самая удобная изъ всякихъ постелей, и я не понимаю, почему люди, которымъ сподручно его доставать, не заведутъ у себя обычая спать на немъ. И превосходный тоже этотъ балластъ: ни разу еще не стоялъ нашъ шаръ такъ неподвижно.
Томъ предполагалъ, что у насъ его тоннъ двадцать, и не зналъ, что съ нимъ длать: песокъ былъ хорошій, выбросить его такъ, зря, не хотлось. Димъ сказалъ:
— Масса Томъ, нельзя-ли намъ взять его съ собою домой и продать тамъ? Сколько времени надо быть въ дорог?
— Зависитъ это отъ той, которую мы выберемъ.
— Тамъ, у насъ, возъ песку стоитъ четверть доллара, а тутъ будетъ возовъ двадцать, не правда-ли? Сколько же это составитъ?
— Пять долларовъ?
— Прахъ возьми, масса Томъ! Отвеземъ мы этотъ песокъ тотчасъ же домой! Вдь это дастъ намъ поболе чмъ полтора доллара на душу, не такъ-ли?
— Такъ.
— Скажите, не самый-ли это легкій способъ зашибать деньгу! Самъ товаръ къ намъ свалился, ни малйшаго отъ насъ труда не потребовалось! Пустимся сейчасъ же въ путь, масса Томъ!
Но Томъ размышлялъ и длалъ какія-то выкладки, до того погрузившись въ это занятіе, что и не слушалъ его. Потомъ онъ воскликнулъ:
— Пять долларовъ… тьфу! Нтъ, этотъ песокъ стоитъ… стоитъ… ну, стоятъ пропасти денегъ!
— Какимъ образомъ, масса Томъ? Говорите, пожалуйста, говорите!
— Да какъ же! Лишь только публика узнаетъ, что это настоящій песокъ, съ настоящей степи Сахары, она такъ и набросится на него. Всмъ захочется имть его, хотя сколько-нибудь, чтобы насыпать въ стклянку и поставить ее, подъ ярлычкомъ, на видномъ мст, на показъ, какъ диковинку. А намъ стоитъ только разсыпать его по посудинкамъ и потомъ носиться надъ Соединенными Штатами, продавая хоть по десяти центовъ за штуку. Да у насъ тутъ въ лодк этого песка на десять тысячъ долларовъ!
Мы съ Джимомъ чуть не сошли съ ума отъ радости и стали неистово орать, а Томъ продолжалъ:
— И мы можемъ воротиться сюда и набрать новаго песка, потомъ опять воротиться и опять набрать, и такъ до тхъ поръ, пока не опорожнимъ всю степь и не распродадимъ ее. А препятствовать намъ никто не будетъ, потому что мы возьмемъ привиллегію.
— Господи Боже! — проговорилъ я. — Да мы будемъ богаты, какъ самъ Креазотъ, не правда-ли, Томъ?
— Ты хочешь сказать: Крезъ. Да, этотъ дервишъ отыскивалъ земныя сокровища въ томъ маленькомъ холм, а не подозрвалъ, что у него подъ ногами сокровища настоящія и простирающіяся на тысячи миль! Онъ былъ слпе ослпленнаго имъ верблюдовожатаго.
— Масса Томъ, а сколько денегъ будетъ тогда у насъ?
— Трудно это сказать теперь. Надо подсчитать, а оно не такъ-то просто, потому что тутъ четыре милліона квадратныхъ миль песка, по десяти центовъ за стклянку.
Джимъ былъ въ полномъ восторг, но скоро какъ-то смутился, покачалъ головой и сказалъ:
