— Масса Томъ, но откуда взять намъ такъ много стклянокъ? Ни у какого короля не найдется столько. Мы лучше не всю степъ раскопаемъ, масса Томъ… право, такъ, это бда будетъ съ стклянками.
Томъ тоже какъ-то поостылъ и я думалъ, что причиною были именно, стклянки; но я ошибался. Онъ сидлъ въ раздумьи, становясь все пасмурне и пасмурне, и сказалъ, наконецъ:
— Ребята, не дло мы задумали. Надо отъ него отказаться.
— Отчего же, Томъ?
— Богъ отчего. Когда ты переходишь какую-нибудь границу, то есть, вступаешь въ предлы извстнаго государства, ты встрчаешь тотчасъ таможню, и правительственные агенты являются и начинаютъ рыться въ твоихъ вещахъ, требуя съ тебя порядочную сумму, которая зовется пошлиной. Это ихъ обязанность; и если ты не заплатишь пошлины, они захватятъ твой песокъ. Это называется конфискаціей, — но это не проводитъ никого, вс знаютъ, что это просто грабежъ. А если мы повеземъ теперь этотъ песокъ по тому пути, который себ намтили, намъ придется перелзать черезъ столько подобныхъ загородокъ, что мы устанемъ… Одна граница за другой: Египетъ, Аравія, Индостанъ и что тамъ еще… И всюду съ насъ будутъ выколачивать пошлину! Вы сами видите, что намъ нельзя отправиться этой дорогой.
— Но, послушай, Томъ, — сказалъ я, — разв нельзя намъ просто перелетать черезъ ихъ границы? Какъ могутъ они остановить насъ?
Онъ посмотрлъ на меня съ горестью и спросилъ очень строго:
— Гекъ Финнъ, ты думаешь, что это будетъ честно?
Терпть не могу такихъ выраженій. Я промолчалъ, а онъ началъ снова:
— Но другая дорога намъ тоже закрыта. Если мы отправимся именно тою, по которой прибыли сюда, то намъ не миновать нью-іоркской таможни, а она хуже всхъ тхъ, взятыхъ вмст, по отношенію къ нашему грузу.
— Это почему же?
— А потому, что Америка не можетъ производить сахарскій песокъ; если же какой предметъ здсь не производится, то при ввоз его сюда изъ другой страны, которая его производитъ, онъ облагается пошлиной въ тысячу четыреста тысячъ на сто его стоимости.
— Да тутъ смысла нтъ, Томъ Соуеръ!
— А кто говоритъ, что есть? Ради чего ты относишься ко мн такъ, Гекъ Финнъ? Обожди, пока я скажу, что то или другое иметъ смыслъ, прежде чмъ обвинять меня въ томъ, будто я это сказалъ!
— Ты правъ. Считай, что я оплакиваю свою ошибку и очень раскаяваюсь. Но продолжай!
Джимъ перебилъ:
— Масса Томъ, и они взимаютъ такую пошлину со всего того, чего не могутъ производить въ Америк, не длая никакого различія при этомъ?
— Никакого.
— Масса Томъ, вдь благословеніе Божіе драгоцнне всего на свт?
— Разумется.
— И проповдники, стоя на каедр, призываютъ его на народъ?
— Призываютъ.
— Откуда оно идетъ?
— Съ неба.
— Врно, сэръ, врно! Не ошибаетесь. Дйствительно, оно нисходитъ съ неба… а небо-то чужая страна! Что же, и на благословеніе наложена пошлина?
— Нтъ, не наложена.
— Понятно, что не могли наложить. Такъ вотъ, вы и ошибались, масса Томъ. Не захотятъ они тамъ облагать пошлиной такой ничтожный предметъ, какъ песокъ, который и не составляетъ необходимости для всякаго человка, когда оставляютъ безпошлиннымъ то, что самое драгоцнное въ мір и безъ чего никто не можетъ обходиться.
Томъ Соуеръ былъ срзанъ. Онъ видлъ, что Джимъ приперъ его къ стн. Началъ онъ тутъ вилять, говоря, что это былъ недосмотръ въ таможенномъ устав, подлежащій исправленію при ближайшемъ засданіи конгресса, — но это было плохое объясненіе и онъ самъ понималъ это. Онъ говорилъ, что ршительно все иностранное, за исключеніемъ этого одного, было обложено пошлиной, и потому, ради послдовательноcти, не могли не обложить и это, вслдствіе того, что послдовательность — первое правило въ политик. Онъ настаивалъ на томъ, что пропускъ этотъ былъ сдланъ правительствомъ не преднамренно, и что оно постарается исправить свою ошибку, прежде чмъ ее замтятъ и его обсмютъ.
Но меня вовсе не интересовало все это, разъ стало извстно, что намъ нельзя провезти нашъ песокъ. Я совершенно упалъ духомъ; тоже было и съ Джимомъ. Томъ старался насъ ободрить, говоря, что придумаетъ новую спекуляцію не хуже этой, а то и лучше даже, но это насъ мало утшало: мы не врили, чтобы было что-нибудь такое громадное! Тяжело было переносить это: мы только что считали себя такими богачами, что могли купить цлую страну и основать королевство, и вотъ мы опять бдняки, ничтожество! и песокъ остается у насъ на рукахъ. Онъ казался намъ прежде такимъ красивымъ, точно золото и алмазы, и на ощупь былъ такой нжный, бархатистый, пріятный, а теперь видъ его былъ намъ нестерпимъ. Мн было противно смотрть на него и я зналъ, что почувствую себя спокойно, лишь избавившись отъ него, такъ чтобы онъ не напоминалъ мн боле о томъ, чмъ мы могли быть и во что были низвержены. Томъ и Джимъ раздляли мои чувства, я зналъ это, потому что оба они тотчасъ же повеселли, когда я сказалъ:
— Выбросимъ этотъ мусоръ за бортъ.
Но это требовало усилій, и не малыхъ, я вамъ скажу, поэтому Томъ раздлилъ работу по справедливости и согласно нашей сил. Онъ ршилъ, что мы двое выгрузимъ по одной пятой доли его, а Джимъ три пятыхъ. Но Джиму такое раздленіе не понравилось.
