Томек на Черном континенте полностью

Не знаю, интересуют ли тебя эти данные, поэтому заканчиваю описание нашей дороги и перехожу к другому. В Кении масса различных животных. Может быть, ты подумаешь обо мне плохо, но должен признаться, что, стреляя в диких животных, я не чувствую большого удовлетворения. Дядя Смуга и папа довольны этим, но боцман Новицкий смеется надо мной и называет шляпой. Когда я первый раз сказал ему, что мне жалко убитых львов, он пожал плечами и произнес: «Ты, браток, помрешь с голоду, глядя на живую жирную курицу!» Месхерия, которого ты знаешь из моего прежнего письма, разделяет мнение боцмана. Он считает, что если я сам не убью и не съем дикое животное, то оно сожрет меня без всяких колебаний. Я, право, и сам не знаю, что обо всем этом думать. Во всяком случае, больше предпочитаю ловить живых зверей, чем лишать их жизни.

Должен тебе сказать, мы все очень полюбили Месхерию. Он командует нашим масайским конвоем. Месхерию ничто не может вывести из себя. Он никогда не расстается с оружием и постоянно повторяет: «Иметь винтовку — значит не бояться даже ниам-ниам»[47]. Ниам-ниам — это племя людоедов, которое живет в Центральной Африке. Когда думаю о каннибалах, мне становится жарко, но отец не считает их жестокими. Они будто бы верят: съедая убитого врага, не только его уничтожают, но приобретают также его отвагу. Я утешаю себя тем, что мы едем к ним с дружескими намерениями…

В этот момент боцман Новицкий сел на лавку рядом с Томеком. Взглянув на мальчика, аккуратно выводящего буквы на бумаге, он спросил:

— Что это ты так прилежно скрипишь пером, браток? Наверное, дневник пишешь, признайся!

Томек поднял голову.

— А кому нужен мой дневник, кто его будет читать? Просто пишу письмо, — пробурчал он в ответ.

— Наверное, в Варшаву, Карским!

— Нет, не Карским! К ним я послал письмо из Найроби.

— Значит, снова корпишь над посланием для своей милой голубушки из Австралии, — рассмеялся боцман.

— Почему вы называете Салли голубушкой?

— А ты мне зубы не заговаривай, браток! Ведь ты ей тоже писал письмо из Найроби!

— Ну и что же, что писал, Салли, наверное, беспокоится о Динго. И мне надо ее успокоить.

— А пиши себе, пиши, она очень милая голубушка. Ну-ка, что ты там ей нацарапал в своем письме?

— Прочитать вам?

— Читай, браток, только медленно, чтобы я хорошо понял, — согласился боцман, усаживаясь поудобнее. Он набил трубку табаком и, выпуская клубы голубого дыма, внимательно слушал, как Томек читает свое письмо.

— Ну-ну, совсем неплохо! Ты бы и в газету мог написать, — похвалил моряк, когда Томек закончил чтение.

— Вы и в самом деле считаете, что хорошо получилось?

— Здорово! Письмо как стихи.

— Рад слышать, потому что Салли читает мои письма подругам.

— Обещай ей какой-нибудь подарок. Знаешь что? Есть у меня идея. Подари ей шкуру того льва, которого мы вместе с тобой убили.

— Не знаю, можно ли дарить девушке сувенир такого рода!

— Конечно можно! Она эту шкуру повесит над койкой и как только на нее посмотрит, то сразу же подумает о тебе. Ведь нельзя же ей подарить такой браслет, какой носят женщины масаи. Как бы она выглядела, закованная в тяжелую трубу?

Томек расхохотался и воскликнул:

— У вас в самом деле множество великолепных идей!

— Эх, дружище! Я уже не одно письмо нацарапал своей милой. Привычка тоже кое-что значит! — похвастался боцман.

— Салли совсем не моя «милая», — возразил Томек.

— Ах ты, лицемер! А кого это ты, извиняюсь за выражение, называешь «Дорогая Салли»?

— Это только вежливое обращение, используемое во всех письмах, — защищался мальчик.

— Ну да, человек обращается и обращается, пока не попадет в сети, — смеялся Новицкий. — Ну что же, кончай свое письмо!