Семнадцать весен назад мой отец оставил нас, чтобы превратиться в божественный дух. Тяжкое бремя легло на мои юные и неокрепшие плечи. Не все было гладко. Но все эти годы я была с тобой, мой народ, с вами я делила горести и радости, и мой акинак не дремал в ножнах, и в битвах с врагами я сражалась плечом к плечу с вами. В мое, как говорят некоторые, "плохое правление" широко раздвинулись пределы наших земель и пастбищ. Присмирели грозные савроматы, склонили головы перед нашими мечами гургсары и каспии. Дрожит перед топотом сакских коней богатый Хорезм, трепещет Согдиана. И все эти годы я чувствовала могучую опору в тебе, мой народ, и за это низко тебе кланяюсь.
Здесь говорили о Рустаме... Говорили те, кто недостоин быть подошвой его сапога, и называли его "чужаком". Массагеты! А разве не этот чужак-тиграхауд спас тебя, мой народ, в битве с гургсарами? Разве он прятался за ваши спины, а не шел первым на врага, добывая своим всесокрушающим мечом победу? И не из-за корысти или славы пошел служить персу Рустам, он богат, а слава его переживет его самого. Ради вас, маесагеты, сын царя пошел служить персидскому царю. Он предупредил грозящую вам беду и узнал врага, с которым нам гфидется сражаться, и, как всегда, грозный меч Рустама будет с вами, маесагеты, наводя ужас и страх на врагов. Его благородство равно его мужеству, и вы это знаете, как и знаете то, что не было подобного воина еще на нашей земле. А грязные заговорщики обливали грязью великого воина, меня, вашу царицу. Нет, не о тебе пеклись они, вовлекая тебя а темное и гиблое дело, и не о моем сыне. О себе! Это они, персидские прислужники и гнусные предатели, хотели ради своих подлых целей ввергнуть вас, массагеты, в пучину раздоров перед надвигающейся грозой и этим обречь тебя, мой народ, на пора бощение. Что покойному Шапуру и пока еще здравствующим Хусрау и Кабусу до вас, когда они делят и не могут поделить мой трон! Тохары, караты, аланы, дети мои, к вам обращается ваша царица: подлые люди обманом хотели вас вовлечь в братоубийственную войну, гибельную, потому что* против вас — большинство! Девять племен стоят за моей спиной. Смотрите! С этими словами Томирис обернулась к шатру. Из него вышли вожди массагетских племен. Первым шел седоусый Скилур, вождь абиев, за ним Беварасп, вождь славных гузов, затем Рохбор, вождь сильного племени даи-дахов, следом — Михраб, Азарпис, Рухрасп, Арифарн, Хазарасп, Таксакис, вожди асиев, комаров, сакараваков, апасиаков, ятиев, аската-гов. Кабус и Хусрау покрылись мертвенной бледностью, это был удар, отразить который не было никакой возможности.
— Слушайте, люди!— густой голос Скилура гудел, как труба.— Совет вождей решил исключить из своих рядов Хусрау и Кабуса, а их судьбу предоставил на усмотрение царицы!
И еще, отныне и навсегда: да не прервется род царей Йшпакая, Партатуа, Мадия, Спаргаписа, да живет он вечно в потомках! Царствуй, Томирис! Массагеты преданы тебе.
Из толпы мятежников вышел тохар Сухраб.
— Царица! Я не вождь, наш бывший вождь превращен славным Рустамом в груду костей, но скажу за всех тохаров: мы любим тебя, и да здравствует наша царица?
И здравица в честь Томирис загремела в степи, подхваченная тысячами голосов. Из толпы, предварительно пошептавшись, вышли двое — карат Манучихр и алан Сослан.
— Наша благословенная царица! Мы тоже не вожди, а простые воины,— сказал Сослан,— но лучше быть честным воином, чем подлым вождем. Нам — аланам, каратам, тохарам — горько и стыдно, что во главе наших племен стояли такие низкие люди. Рустам избавил тохаров от расправы над Шапуром, но живы Хусрау и Кабус, так разреши нам, хоть и противно марать акинаки о таких, как Кабус и Хусрау, отправить их тоже вслед за Шапуром?
— Смерть предателям!— завопил восторженно Манучихр, и этот клич был подхвачен и тохарами, и аланами,, и каратами.
— Смерть предателям!— ревело вокруг.
Азарпис поднял руку, шум стал постепенно затихать.
— Воля народа священна, царица. Совет вождей передает этих предателей в твои руки, царица, прикажи!
Томирис посмотрела на помертвевших Кабуса и Хусрау и, небрежно взмахнув рукой, обронила:
— Взять их.
Кабус рванулся, пытаясь что-то сказать, но Хусрау предостерегающе прохрипел: "Не смей! Змея ужалит льва и пантеру! Не смей!"
Толпа поглотила бывших вождей, а когда расступилась, то изрядно помятые Хусрау и Кабус были крепко прикручены друг к другу волосяными арканами.
— Как велишь, царица, за хвост коня или верблюда их привязать и проволочить по степи?— спросил, наклонившись к Томирис, седоусый Скилур.
Томирис помедлила, а затем подняла руку —все превратились в слух.
— Я еще подумаю, какой казни предать этих предателей. А пока, Содиа, тебе поручаю охрану. Пусть эти шакалы, возомнившие себя волками, попытаются уйти из рук женщины.
Массагеты недовольно загудели. У них чесались руки расправиться с ехидным Кабусом и хитрым Хусрау. Томирис не захотела в час своего торжества оставлять недовольство в сердцах массагетов, и она решила провести выборы вождей сейчас, а не потом, как хотела раньше.