Жизнелюбивый и роскошный Кавад слишком любил власть, чтобы с ней расставаться даже ради Рустама. Он изгнал родного брата Сакесфара только за то, что тот назвал своего первенца Скуном, что означает "вожак, предводитель", то есть — царь! Усмотрев в этом тайный умысел Сакесфара покуситься на трон тиграхаудов, впрочем, он был не так далек от истины.
Тахмасп взглянул на похолодевшего Зогака и, желая уязвить Кавада, сказал:
— Судьба не виновата, что мужской силы у тебя хватило лишь на Рустама. А он не может быть царем, потому что по степным законам наследником является младший сын.
— А я поступлю так, как поступают цари Персии, и назначу наследником сына, не имеющего изъяна, а не выродка!
Свет померк в глазах Зогака. В душе все перевернулось. Только надежда на будущее давала силы переносить проклятое настоящее, и все рухнуло в один миг. Зогак устало подумал: "Надо кончать..." Случайно вглянул на Рустама, и в его душе вспыхнула такая ненависть, что он с трудом мог совладать с ней.
Массагеты умилялись, глядя на братьев. Они постоянно были вместе. Исполин относился к слабенькому брату с трогательной нежностью.
С чего бы ни начинал разговор Зогак, он обязательно сводил его на Томирис. И где только он находил слова, описывая ее красоту? Рустам расцветал, счастливо улыбаясь и согласно кивая головой. Вздыхая, Зогак говорил об опасностях, подстерегающих столь умопомрачительную красоту на каждом шагу. Слишком много жадных глаз смотрят с вожделением на жену любимого брата, а сколько пылких сердец бьется вокруг такого сокровища? Он, Зогак, не сомневается в добродетели прекрасной невестки, но один из многих охотников может оказаться слишком метким. Вот он, Зогак, заметил, как теплеет взгляд царственной невестки, когда она смотрит на телохранителя-красавца Бахтияра. Ведь правда хорош?..
Рустам мрачнел, нервно покусывая ус. Ему тоже стало казаться, что Томирис слишком часто находится вблизи этого смазливого мальчишки. А Зогак продолжал ровным и мелодичным голосом внушать доверчивому брату, что такую, посланную ему в награду богами жену, надо охранять и днем, и ночью, не спуская глаз, и беречь как зеницу ока.
Зогак знал брата лучше, чем его жена. Ибо зорче ненависти и зависти может быть только любовь, а Томирис не любила Рустама.
Зогак сразу же сблизился с Хусрау. Двое хитрецов отлично поняли друг друга. Раздор в могущественном союзе массаге-тов был на руку Зогаку. Он ни на миг не забывал, что наследником тиграхаудского престола объявлен, к восторгу подданных Кавада, Рустам, и, чтобы исполнить задуманное, надо, чтобы у Томирис, мечтающей об объединении двух братских племенных союзов, были связаны руки.
Зогак заторопился с отъездом. Всю ночь проговорили братья. Для Зогака этот разговор был последней надеждой, и тут он превзошел самого себя. Яд его речей проник в самую душу Рустама, наполняя отравой и разъедая ее. Последние слова он говорил со страстью, и голос его дрожал от возбуждения:
— Мой большой брат, меня не оставляет в покое одна мысль, она тревожит мою душу и сверлит мой мозг: почему так торопит тебя с отъездом Томирис? Не оставляй ее, молю, не оставляй одну! А за судьбу трона не тревожься, если с отцом, да сохранят нам его боги, что-нибудь случится, я сберегу его для тебя от любого посягательства даже ценою своей жизни!
Напрасно Томирис кричала, ругала, умоляла и плакала. Рустам окаменел в упрямстве. Напрасно умирающий. Кавад в агонии клокочуще-хрипящим голосом призывал любимого сына. Рустам остался подле Томирис — царем тиграхаудов стал Зогак!
Оборвалась последняя нить. Рустам стал чужим для Томирис. Это было жутко — жили два человека под одним кровом, и один не существовал для другого. Озлобленная Томирис прекратила всякое общение с мужем. Тянулись дни, один мучительнее другого. Не выдержав пыток, Рустам пришел на половину Томирис. Он говорил, говорил, говорил. Это было криком души. Он оправдывался, умолял, но слова его бились о равнодушие Томирис, как волны об утес. Мелькнуло имя Бах-тияра. Впервые Томирис взглянула на Рустама. Взглянула странно. По лицу поползла улыбка. Она не предвещала ничего хорошего.
Полусотня "бешеных" вскочила с мест. Томирис покачала головой. Ткнув плеткой в сторону Бахтияра, тронула с места коня. Бахтияр, поспешно сев на лошадь, последовал за царицей. Остальные опустились на землю.
"Кругом была степь. Ковыль упруго хлестал по яогам. Тв-мирис остановила коня. 'Оглянулась. В пяти шагах от нее остановился Бахт^яр.
— Сойди!
Бахтияр спрыгнул с лошади. Взглянул на царицу и, заметив ее пристальный взгляд^ опустил глаза. Томирис долго смотрела сверху на телохранителя. Бахтияр неловко переминался с ноги на ногу.
— Ты красив!
Бахтияр вздрогнул. Томирис не спеша сошла с коня и подошла к нему вплотную.
— Почему ты так красив?
Бахтияр молчал, но его рука, державшая поводья, забилась мелкой дрожью. Царица положила руки на плечи юноши и словно выдохнула:
— Почему? — и властно привлекла к себе.
Томирис лежала навзничь, обнаженная. Слегка раздвинув ноги, закрыв глаза, раскинув руки.