— Посмотрим, кто кого! — пробормотал он, входя в зал. — Приятного времяпрепровождения, господа! — отнесся он к сидящим в зале.
Его внимательный взгляд остановился на широких плечах и угрюмом виде Гриши Полубаринова, который в это время тщетно уговаривала хозяйка.
Кочеров не знал на что решиться: вступать в открытый скандал ему не хотелось; он боялся уронить себя в глазах Кати. Добровольно уступить свое место другому, более счастливому любовнику, казалась ему не менее обидным.
— Брось, Григорий, семеро одного не бьют! — обратился он к приятелю.
— Человек, наверное, и сам поймет, что ему здесь делать нечего. Девицы все заняты, а разгуляться он и в другом месте может.
— Разумно говорите, молодой человек, — вежливо поклонился ему Пройди-свет. — Только вот на счет битья-то, ошибаетесь немножко: хотя вас и трое, а бить вам меня не придется!
С этими словами он вынул из жилетного кармана серебряный двугривенный и подал его присутствующим.
— Видите? — просто спросил он.
Все были удивлены этим внезапным обращением и никто не нашелся ничего сказать…
— Теперь еще смотрите…
Пройди-свет, взяв монету двумя пальцами, превратил ее в лепешку.
— Попробуйте вы это сделать! — хладнокровно посмотрел он на своих противников и затем, не ожидая ответа, повернулся к Кате.
— Идем в твою комнату!
— Ах, леший тя задави! — восторженно вырвалось у Тишки. — Вот силища-то!
Полубаринов угрюмо крякнул, засучил рукава рубашки и пробормотал:
— Мы, брат, и сами три куля овса пихаем. Нас этим не удивишь!
Драка, казалось, была неизбежна, но тут вмешалась Катя.
— Вот что, Иван Семенович, — заговорила она, обращаясь к Кочерову, если ты, или твои приятели, начнут дебоширить, то запомни мое слово: между нами все кончено и на глаза ты мне тогда не показывайся!
Чем вам этот человек помешал, — продолжала она, указывая на пройди света. — Разве я сама над собой не властна! С кем хочу с тем и иду! Кого хочу, того и люблю! Парень ты, кажется, неглупый, не баклан какой-нибудь, а хочешь зря заварить скандал.
Как ни пьян был Кочеров, но, зная решительный характер Кати, побоялся пойти ей наперекор.
Он остановил расходившихся товарищей.
— Брось, Гриша! Не стоит… Насильно мил не будешь! — с горечью вырвалось у него.
— А што он больно задается, — не унимался Полубаринов, в голове которого шумели и хмель, и злоба. — Небось — видали мы ихнего брата! В лучшем виде накостылять можем!
— Брось, — угрюмо повторил Кочеров, дрожащий от волнения рукой наливая себе стакан коньяка. — Если нам здесь не рады, так в другое место пойдем. Авось город не клином сошелся.
В душе у него закипело чувство острой обиды от такого явного предпочтения, оказанного Катей другому; вместе с тем Иван Семенович не мог не сознаться, что грубой силой здесь взять ничего нельзя. Приходилось подчиняться обстоятельствам.
Видя, что конфликт разрешился мирным путем, в зале появились Бронися и Соня.
— Плюньте на это дело! — весело махнула рукой Соня, подсаживаясь к Полубаринову. — Угощайте лучше нас и сами кушайте! Что вижу зря стоять.
— Это Катерина, такая есть, горда! — шепотом заметила Бронися, косясь на дверь, за которой скрылась Катя, сопровождаемая Пройди-светом.
— Што он за человек такой — из каких, — поинтересовался Полубаринов, тоже успокоившийся и опять усевшийся за стол.
Девицы переглянулись: говорить про Александра правду они побоялись, и поэтому Соня деланно пренебрежительным тоном заметила:
— А шут его знает! Катькин любовник! Из приказчиков, кажется…
— А силенку парень действительно имеет, — покачал головой Полубаринов, припоминая сжатый двугривенный.
— Хотя, конечно, мы бы его в три момента выставили и пикнуть бы не дали! — хлопнул Полубаринов тяжелой пятерней Соню. Та сжалась и заойкала.
— Ну и ладошка у вас! Нечего сказать, мяконькая. Точно пудовой гирей отвесил; даже плечо занемело… у, противный… — и Соня кокетливо погрозила пальчиком.
— Яд, девка! — подмигнул ей Полубаринов, берясь за бутылку.
— Пей, братья, пей в мою голову! — вдруг вырвалось у Кочерова внезапным окриком.
Он поднялся на ноги и обвел мутным воспаленным взглядом сидящих за столом. Его лицо было пасмурно и грустно. Мокрые пряди волос бессильно прилипали к побледневшему лбу.
— Пей, пока пьется, все позабудь! — подхватила Соня, наполняя рюмку.
— Будем теперь пить три дня и три ночи! — решительно заявил Кочеров, покачиваясь всем корпусом и балансируя рукой.
— Потому — тоска… эх! Пить будем — гулять будем! — запел Полубаринов, вставая с места и выделывая ногами замысловатые кренделя.
— Пейте, все пейте! Тихон, душа ты моя, Тихон, пей! Эх… чтобы было вам чем добром помянуть Ваньку Кочерова!
— За угощенье много довольны! — пробурчал Тишка, добросовестно опоражнивая свой стакан.
— Миленький, Тиша! Возьми еще парочку рябиновой, — тянулась к Полубаринову раскрасневшаяся и несколько растрепанная Соня.
— Действуй! Выставляй! Ванька, затягивай хоровую. Ну — «во лузях»!
