— Гриша, откупоривай бутылки. Тихон, тащи стаканы!
— Гулять, так гулять!
— Вот это по-нашему! Гулять, так гулять! — подхватила Катя, садясь рядом с Иваном Семеновичем.
Гриша Полубаринов принял на себя роль слуги: он старательно вытер салфеткой принесенные Тихоном стаканы, аккуратно разложил на тарелке фрукты и, подмигнув компании, произнес торжественным тоном:
— Смотри, ребята в оба в полтора не мода! Пробка — в потолок, в стакане — кипяток!
С этими словами он откупорил первую бутылку шампанского. Пробка, после того, как была подрезана проволока действительно взвилась кверху и золотистая влага запенилась в стаканах.
— Катерина Михайловна! Ваше драгоценное здоровье! — галантно заявил Кочеров, поднимая свой стакан. — Вы, вот все смеетесь надо мной, как над женатым человеком, а если бы знали, для чего я женился, вернее, для кого, тогда бы вы, пожалуй, переменили бы гнев на милость! полушутливо-полусерьезно заговорил Иван Семенович, когда налитые стаканы были опорожнены и настроение собеседников было уже несколько приподнято.
— Ах, Иван Семенович, что вы не знаете, что для меня все равно — женаты вы или холосты: замуж за вас я не собиралась, а приятного гостя я вижу в вас даже и теперь, когда вы стали человеком семейным, — шаловливым тоном отозвалась Катя, задорно протягивая свои красивые ручки Кочерову.
— Федя! Что же ты, братец, приуныл, — обратился к мальчику Кочеров, видя, что тот, смущаемый пристальным взглядом Брониславы, совершенно пал духом.
— Хи-хи-хи, что это вы молодого-то человека совершенно в смущение привели! Он у нас точно красная девица сидит и воды не замутит, рассмеялась Соня.
Федя вспыхнул, точно маков цвет, и смущенно пробормотал:
— Я пью, Иван Семенович… С непривычки-то оно немножко… В голове зашумело.
Он виновато улыбнулся. Полубаринов встал во весь свой гигантский рост. Стукнул тяжелой ладонью по столу и, дико вращая белками воспаленных глаз, крикнул:
— Пей, Федька, а не кочевряжься! Ежели ты теперича против нас какое слово можешь сказать — в порошок сотру.
Иван Семенович примирительно заметил:
— Ну, ну, ладно, разошелся черт стоеросовый, совсем напугал парнишку-то.
— Ты, Федя, — обратился он к мальчику, — не смотри на своего шурина, пей себе помаленьку, сколько можешь, к девицам вот присматривайся. Вишь вот, — кивнул он головой на Бронисю. — Польская принцесса на тебя глаза выпучила. Больно ты ей по виду пришелся — крупчатый, румяный.
Бронися в свою очередь покраснела насколько ей позволяла пудра наложенная на лицо, и тихо прошептала:
— Ах, какой вы насмешник!
На столе появился коньяк и лимонад. Было выпито еще и еще. Тишка, в воздание его заслуг был награжден громадным стаканом коньяку.
— Катерина Михайловна! Могу я вас просить, — обратился Кочеров к Кате.
— Что такое, — обернулась она к нему.
— Спойте, Христа ради! Гитару мне позвольте, я подыгрывать вам буду.
— А что спеть?
— «Очи черные», — предложил Полубаринов.
— Нет! Это не пойдет! Лучше — «не брани меня, родная» спойте, Катя!
Катя повела плечами и уронила безразличным голосом:
— Что ж, можно! Сходи, Соня, ко мне в комнату, принеси гитару.
Гитара была принесена и Иван Семенович, взяв умелой рукой несколько вступительных аккордов, ожидающе взглянул на Катя. Та подалась вперед…
— Эх, девка, пой так, чтобы за душу хватало! — крикнул Полубаринов.
Катя тряхнула своей золотистой головкой и запела…
«Не брани меня, родная»…
Чистое, мягкое сопрано плавно и красиво полилось под аккомпанемент гитары. Кочеров, побледневший от внутреннего волнения, горячим возбужденным взглядом впился в певицу.
«Я не травка полевая, выросла у моря»…
— с грозным вызовом бросила Катя.
Полубаринов блаженно мигал глазами, щурился, и то и дело прикладывался к коньяку.
Бронися, совершенно размякшая от выпитого вина и от впечатления, произведенного на нее пением Кати, уже бесцеремонно подошла к Феде, обняла его за шею и прижалась к нему всем горячим телом.
Было странно и грустно слышать в этой обстановке среди пьяных и грубых людей, среди женщин, отдающих себя ради денег, чистую и прекрасную песню молодой, свежей и бодрой души, рвущейся к борьбе за жизнь. Как ни грубы душевно обитатели этой квартиры, Тишка, девицы, как ни пьяны были гости, но песня Кати произвела большое впечатление: Полубаринов даже прослезился, вечно веселая Соня приумолкла тоже и задумчиво покачивала головой в такт песне.
— с большим воодушевлением пела Катя.
Аккорды гитары оборвались. В комнате на минуту стало тихо. Иван Семенович грустно вздохнул, отложил гитару в сторону и отпил несколько глотков из стакана.
— Большому кораблю — большое плавание, — раздумчиво произнес он. Кажется, будь у меня кухтеринский капитал, озолотил бы я тебя, Катя, с ног до головы. Первой ты бы в городе была.
— За немногим дело, — насмешливо протянула Катя.
— Ну, Катерина, — энергично подтвердил Иван Семенович, — жизни своей не пощажу, души не пожалею, а буду богатым человеком и все мое богатство для тебя будет, Катя, вот как я говорю!
