«Как людям этим, — продолжал он читать, вполне известно намерение мое предать их на суде надлежащих гражданских властей, то предположено думать, что они злодеи в уме своем таят на меня немалую злобу а потому и в ограждение личности своей своей, письменно удостоверяю, что по этому делу мне известны трое: один из них…»
На этом месте любопытный документ прерывался: другая половина листа была оторвана. Показав этот документ жене Шумкова, спросили ее, не видела-ли она его ранее. Безграмотная, убитая горем женщина на все расспросы еле отвечала:
— Может, и видела… Не знаю… Бумаги у нас на прилавке много лежит. Почем я знаю.
Таким образом, вторая половина предсмертного письма Шумкова осталась не найденной, и разгадка тайны двойного убийства исчезла вместе с этим обрывком бумаги, послужившем, быть может, для обертки мыла, или сальной свечки.
Время шло, а о Сергее Николаевиче Загорском по-прежнему не было никаких известий. Напрасно старик Панфилыч старался развлечь и успокоить Таню. Бедняжка страшно скучала и беспокоилась о Загорском. Расстроенное воображение рисовало ей самые ужасные картины: то видела она своего любовника бездыханным трупом, лежащим в таежной глуши, то ей иногда приходило на ум, что он окончательно бросил ее и уехал далеко, далеко — в Россию.
Тянулись длинные скучные дни в четырех стенах старого дома, глухие безмолвные ночи приносили кошмарные сны. И Таня томилась, бледнела, таяла, как восковая свечка среди одиночества и тишины старого барского дома…
Но опасения ее были напрасны: Сергей Николаевич вернулся.
Ранним утром, чуть брезжило, к воротам спящего еще дома лихо подкатила тройка, запряженная в небольшую кошевку.
Таня, промучившись от бессонницы целую ночь, только перед утром заснула. Сон ее был так крепок, что она не услышала шума, вызванного приездом Загорского. Сергей Николаевич раздевался в прихожей, равнодушно и молча выслушал радостное приветствие старого слуги и затем прошел к себе в кабинет. Он был, видимо, утомлен, точно не спал несколько ночей. Глаза смотрели хмуро и сонно. Панфилыч мелкими стариковскими шажками плелся вслед за ним, понурив свою седую голову. Загорский, войдя в кабинет, прежде всего подошел к своему письменному столу и начал перебирать накопившуюся за время его отсутствия почтовую корреспонденцию. Здесь были журналы, газеты, несколько писем. Быстро просматривая письма, Загорский обменялся несколькими беглыми замечаниями с Панфилычем.
— Таня еще спит…
— Спит… Вечор поздно легла. До вторых петухов огонь в ихней спальне горел. Скучала она без вас, места не находила.
— Гм, ты ее не буди. Никто не был без меня.
— Никого не было. Прикажете кофе подать.
— Нет, приготовь мне прежде всего ванну, да принеси горячей воды для бритья!
Час спустя, Загорский, освежившись принятой ванной, с удовольствием ощущая на отдохнувшем теле чистое тонкое белье, тщательно выбритый и надушенный, сидел в столовой в ожидании кофе, закипавшего на спиртовке, просматривал последнюю книжку журнала. Где-то в глубине комнат раздавался громкий радостный голос Тани. Хлопнула дверь и послышались легкие торопливые шаги.
— Проснулась! — улыбнулся Загорский, откладывая журнал в сторону.
В столовую вбежала Таня, вся раскрасневшаяся от счастья, взволнованная и полуодетая. Проснувшись и узнав о приезде Загорского, она едва имела терпение умыться и наскоро сделать прическу. Ее радостные чистые доверчивые глаза на мгновение встретились со спокойными и, как ей показалось, равнодушными глазами Загорского.
Девушка замерла на месте. В голове ее мелькнула мысль, что он оттолкнет ее от себя и скажет, что она ему не нужна! Большая и шумная радость первых минут уступила в ней место робкому и томительному ожиданию.
— Что же ты, Таня, опешила. — Удивленно спросил Загорский, — или не узнаешь меня.
Этих немногих слов было достаточно, чтобы Таня, выйдя из своей нерешительности, бросилась к нему на шею.
— Сережа! Милый мой… как я скучала о тебе! — шептала она, и смеясь и плача одновременно.
— Отчего же ты не писал мне!
Загорский снисходительно улыбнулся и, слегка обнимая Таню за талию ответил.
— Как же я мог писать. Ведь я, ты знаешь, был на охоте, в лесной глуши, где нет почты… Расскажи лучше, что ты без меня делала.
— Что я делала. Скучала, ждала тебя и… — Таня виновато улыбнулась, гадала на картах.
— Даже на картах гадала! Ах, ты, птичка моя, — ласково рассмеялся Загорский, привлекая к себе девушку. — Что же сказали тебе твои карты!
— Все выходило очень плохо: дальняя дорога, болезнь. Ну да это пустяки! Теперь я не верю картам! — и Таня нежно прижалась к Загорскому.
Утренний кофе был выпит и Сергей Николаевич, посмотрев на часы, обратился к Тане.
