Вечером я заказал ужин в номер и позанимался на скрипке без смычка. Очень полезный способ, требующий максимума сосредоточенности и воображения. Вместо смычка внутренний голос. Утром состоялось знакомство с оркестром. Дирижер был молод, моего возраста. Первый скрипач, напротив, почти старик. Его соседка по пульту, молодая девушка, была поразительно красива. Если она еще и хорошо владеет инструментом, подумал я, это уже слишком. Идеал немыслим, значит, плохой характер. С трудом одернув себя, я принялся за работу. Скрипка звучала легко и радостно, сладко мстя за вынужденное молчание. Оркестр я почувствовал с первых нот, с дирижером обменялся взглядами, и мы поняли друг друга. Мой Моцарт явно нравился оркестру, а после каденции, моего сочинения, предельно виртуозной, но не пустой, на лице первого скрипача читалось явное восхищение, а прекрасные синие глаза его помощницы сияли. Я победил. Вечер приблизился стремительно. Не успев оглянуться, я стоял перед настороженно притихшим залом, хранившим в памяти выступления многих замечательных музыкантов. Каков ты, дерзкий дебютант, вопрошала тишина. Решительное оркестровое тутти Четвертого концерта ее нарушило, а после вступления солиста воссоздание того совершенного мира, который таится в этой вещи, было признано и залом и оркестром без колебаний. Потрясающе драматичное адажио взлетело на небо на сверкающих крыльях крайних частей; жадность бисирующей публики я решил утолить каприсами Паганини, которые, как мне кажется, понравились бы и самому Моцарту, – Пятым и Двадцать четвертым. До самой последней ноты этого концерта я чувствовал зал, живой, трепещущий от волнения, умирающий от любви и воскресающий от нее же, плачущий и смеющийся. Он жил и был точным физическим доказательством существования другого измерения. Случайно встретившись взглядами с обладательницей синих глаз, я понял, что должен опасаться за свою жизнь: в меня метнули пучок молний!
К рампе устремились люди, образовав небольшую толпу, удивительно неоднородную: женщины и мужчины, старые и молодые, белые, черные, желтые, дети – человечество в миниатюре. Цветов было мало, кот в мешке, поклонники, вот они, только испеклись. Тянулись руки – дотронуться, коснуться того, кто принес радость и наслаждение. Молодой красавице с большим букетом пурпурных роз охотно уступали дорогу, она лепетала слова благодарности, расставаясь с цветами, сама цветок, эталон красавицы арийского типа. За ней прошла сквозь толпу, как нож сквозь масло, зрелая дама обольстительной наружности и протянула мне изящный конверт. Пришлось его принять, чтобы не обидеть даму. Толпа прокомментировала мое решение аплодисментами. Представляю, что она при этом подумала.
Вечер выдался теплый, спать не хотелось, и я пошел бродить по городу. Повезло почти сразу попасть на Моцарт-плац. Римская тога на покрытой патиной статуе маленького бога придавала этому шалуну (Эрот-Купидон всей музыки, таким я часто ощущаю его, что поделаешь!) слишком торжественный вид патриция. А он устал от Зальцбурга, чувствовал себя тут, как в клетке, рвался в Вену, и сбежал туда при первой возможности. Пурпурные розы, которые я отдал опасной помощнице первой скрипки, по-хорошему, надо было принести сюда. Цветы от красавицы, преподнесенные артисту, игравшему музыку Моцарта. То есть, конечный адресат сам Моцарт. Ночные гуляки проходили мимо, игнорируя памятник. Но только его, в отличие от шевелящихся вокруг, я воспринимал по-настоящему живым и близким, и ничего так сильно не желал, как чуда, сотворенного им в «Дон Жуане»: статуя оживает и… Пара кружек прекрасного местного пива в кампании Моцарта! Я угощаю, маэстро. Я подумал, кого бы еще хотел бы видеть за этим столом, и в целом мире живых нашлось только два человека, мама и М.С. Мелькнуло видение синеглазой красавицы скрипачки с первого пульта – и пропало. Я вспомнил про конверт от зрелой дамы. В нем лежала визитка, от которой шел сильный запах женщины. Просто Por Una Cabeza, не слабее. Я взглянул на статую, теряя надежду, и пошел в отель, спать, если ничто и никто мне не помешает. Мне повезло, и, уже засыпая, я попробовал представить, как Моцарт распорядился бы благоухающей визиткой. Он очень любил красивых женщин и делал все, чтобы нравиться им. Но… Великий композитор был маленького роста, не красавец, беден, неудачлив, а это именно то, что решительно не нравится женщинам. И тут даже его божественный музыкальный дар, его ангельски чистая музыка не помогали. Женщины предпочитают добротную прозу.
Правда, потом справедливость была восстановлена: высокие красавцы, ловеласы, счастливые любовники исчезли без следа, а имя Моцарта и звуки, услышанные им и оставленные нам, включая всех красавиц, вне времени. Его скомканный уход из жизни – неожиданный, быстрый, без твердого диагноза, без отдельного места погребения имеет невыветривающийся запах тайны, а музыка…
