Сам Яр таким мягко говоря не страдал. Репутация "плохиша" наоборот ему льстила, и он ей нежно дорожил. Зато мой братишка, в отличие от Колобова, мучился болезненной гордостью, и Макс тоже не упускал возможности над этим посмеяться. У каждого из нас своя ахиллесова пята, своя рана. Каждая появилась не просто так – это все шрамы после маленьких и не очень личных трагедий. Вот только трагедия Макса вдруг оказалась настолько огромной и непереносимой, что у меня в горле так и стоял колючий ком, а на ресницах повисли слезы. Я слушала Макса и будто вместе с ним это заново переживала. В груди все ноет теперь, и ушиб тут не причем. Я не знаю, как помогают в таких случаях. Что говорят и делают. Лично я растерялась. Я могла только слушать. И мне было так искренне жаль, что это произошло. А потом он меня поцеловал… Влажный жар этого поцелуя до сих пор гуляет по телу приливными, удушливыми волнами.
Я не знаю, что чувствовал Макс. Чувствовал он вообще что-нибудь кроме физической прихоти, но меня будто пробило насквозь.
Для меня это вообще не про физику было, а про что-то гораздо более интимное, глубокое. Про то, что прячется внутри наших бренных тел и, кажется, зовется "душа". И теперь я сижу на больничной койке, слепо смотрю на закрытую белую дверь, а внутри меня идеальный шторм, потому что я окончательно запуталась, что правильно, а что нет.
Как реагировать и как поступать. Макс вдруг ведёт себя так, словно мы уже встречаемся. Но я ему не верю. Именно потому, что давно знаю. Он не умеет так быстро переключаться. Только утром расстался с Любой, а значит ночь провел с ней, поругался и… Сразу ко мне?! Я для него "подорожник" от Любы или это чувство вины за аварию гонит его в мою сторону? Или даже все вместе – о, тогда это очень крепкий коктейль. В любом случае я не хочу ни первого, ни второго. Или… Хочу? Может плюнуть на все и попробовать?! Черт… Разве за свои чувства не стоит бороться? Вот только высечь их в другом не поможет никакая борьба. Но все же… Попробовать… Скрип открывающейся двери заставляет вздрогнуть и выплыть из омута своих мыслей. Черноволосая голова брата появляется в дверном проеме. – Привет бедолагам, – лыбится Ярик, а взгляд серьезный, ощупывающий.
Будто сканирует меня на предмет повреждений не хуже заправского хирурга.
Брат делает шаг в палату, и за ним тут же появляется Эндж.
– Привет, дорогая, ну ты как? – обеспокоенно тараторит подруга, и через секунду уже аккуратно обнимает меня.
– Да все хорошо, не переживайте. Вы чего так поздно? Зачем?
От того, скольких людей я перепугала этой несчастной аварией, мне даже неловко. Хоть и приятно видеть бесконечную заботу на лицах близких.
– Раньше не получалось, – отзывается Яр, ставя огромный мешок продуктов на стол у окна.
– Боже, вы меня будто на год тут решили оставить! – мне становится смешно, но из-за ноющих ребер звучит мой смех откровенно жалко, – Представляешь, сколько мне отец всего привез! И ты еще! Да меня завтра наверно выпустят уже.
– Выпустят, медсестрам оставишь. Проблему нашла, – ворчит брат.
– Ой, ну я рада, что все не так серьёзно, – ласково вставляет Анжелика.
А я ловлю ее взгляд и, выждав, когда брат отвернется, чтобы взять стул и поставить рядом с моей койкой, вопросительно дергаю бровями, косясь на его спину. Потому что официально они вроде как не встречаются. Ну еще пару суток назад было так. А теперь ввалились ко мне как супружеская чета.
Эндж мгновенно краснеет настолько, что это видно даже на ее смуглой коже. Тоже бросает на Яра быстрый взгляд и беззвучно мне артикулирует, пока он не видит: " Я живу у него!"
А-а-а, я знала, да! Я же говорила ей!
Тычу в нее пальцем, кусая губы, чтобы в голос не засмеяться. Эндж тоже смущенно беззвучно хохочет, зажимая рот ладонью, а глаза счастливые- счастливые. Горят! На моих выступают сентиментальные слезы. Излишняя сентиментальность – вообще моя беда. Я даже гимн слушаю, всхлипывая. Обнимаемся с Энджи. Яр, повернувшись к нам, хмурится, так как ни черта не понимает.
– Что у вас тут за щенячьи нежности? – с подозрением щурится.
– Забей, – отмахиваюсь от него, – Девочкины штучки.
– А, ну если девочкины, – тянет скептически брат, – Тогда я наверно мешать не буду. Душкин, Макс в какой палате? Пойду- схожу, леща ему отвешу за сестру.
От одного только имени "Макс", произнесенного вслух, я крупно вздрагиваю и застываю. Сердце пропускает удар, а затем мощным толчком разливает по крови жаркий адреналин. Брат смотрит на меня, вопросительно выгнув бровь. Сглатываю, убирая лишнюю сухость.
– А он уже сбежал, так что ради леща придется искать его дома, – улыбаюсь насколько могу равнодушно.
– Уже?! – у Яра удивленно ползут брови вверх, – Я ему звонил, там диагноз звучал так себе. И отец тоже сказал…
– Не захотел оставаться в больнице, – пожимаю плечами, отводя взгляд.
Мне чудится, что брат, знающий меня как облупленную, по глазам догадается о нашем с Максом разговоре. И вообще обо всем! Хотя конечно это полный бред.
