Не вижу, но чувствую каждой клеточкой, как у Лиды застывает лицо. Она вся застывает. Но молчит. Слушает. И я говорю дальше, будто, задерживая воздух, ныряю в прорубь.
– Я тогда подрался в школе. Вернее как подрался, – зло хмыкаю, – Избил одного сопляка в туалете, сломал ему руку, пару раз макнул в унитаз. Я боксом занимался, у меня компания была… Ну… Такая…Нас боялись все. И вот этот дохлик бесил меня больше всего. У него даже фамилия была дебильная. Курочкин. Ржавый такой, зубы желтые.
– Я не верю, что ты мог макнуть кого-то в унитаз, – шокировано шепчет Лида.
– Вот мама тоже так говорила, – криво улыбаюсь я, поднимая на Душку тяжелый, больной взгляд, – Говорила, что это не мой сын. Мой бы так не смог. Меня на учет поставили. Вот она сначала это говорила менту, а потом плакала у него в кабинете. И ехали мы тогда из ментовки, – судорожно выдыхаю, снова отворачиваюсь.
Не могу смотреть в Лидины полные влаги и сочувствия глаза. Я такую дичь ей рассказываю, а она…! Ну да, хорошие девочки ведь никого не осуждают! Дурочка…
– И вот мы ехали, – упорно продолжаю задрожавшим голосом, – И мама говорила, что ей никогда не было так стыдно. Что она там почти заживо сгорела от стыда. Что неужели они не научили меня, что такое хорошо, а что такое плохо. А я бесился, что меня так прессуют. Да и нападение – лучшая защита. Говорил, что придурок Курочкин сам виноват, нечего было закладывать меня биологичке и что пусть радуется, что я организовал ему внеплановые каникулы на ближайший месяц. Мама начала кричать, не выдержав, и… Все, – развожу руками, слепо уставившись в стену перед собой, – Удар, меня отключает, а когда прихожу в себя, она… Уже…
Я сдвигаю вместе брови на переносице и крупно сглатываю, не в силах договорить. Мелко трясет. Вижу, как дрожат руки.
– Макс, – шепчет Душка с таким состраданием, что щиплет в носу.
– Я поэтому на похороны так хотел, – глухо признаюсь, – Хотел сказать ей, что я все понял. Что знаю я прекрасно, что можно, а что нельзя. Что ей больше не будет стыдно. Что я по крайней мере постараюсь, чтобы не было.
– Я уверена, что ей не стыдно, – легонько толкает меня коленом Лида.
– Пока рано итоги подводить, мне не девяносто, – бормочу, усмехнувшись.
– Ладно, не будем забегать вперед, – смеется на это Душка.
И я тоже улыбаюсь, смотря на нее. Я словно пьяный. От облегчения, что просто произнес все это вслух, дофамином топит по самую макушку. Я будто внутри пустой и мне легко-легко. Непролитые слезы отступают, а вот возбуждённый жар во всем теле остается. И кажется только разгорается сильней, пока разглядываю девичье лицо напротив. Без косметики, почти детское и одновременно очень женственное, притягательное, такое милое…
Поддаюсь порыву, даже не собираясь думать. Протягиваю руку, обхватываю Лидин затылок, фиксируя, и целую ее в губы.
Она не отвечает и кажется даже не дышит от шока. Но ее губы мягкие и податливые, и, стоит чуть требовательнее надавить, как она приоткрывает рот и пускает мой язык. По позвоночнику тут же прокатывается тягучий жар, когда ловлю своим языком ее. Дыхание сбивается. Вкус сочного персика отравляет.
Я сейчас явно не в состоянии пойти дальше обычного поцелуя, но и от такого простого действия становится невероятно горячо. Зарываюсь пальцами в мягкие волосы, притягивая Лиду к себе ближе. Она, помедлив, с тихим стоном сдается и начинает отвечать. Здоровая рука ложится на мое плечо, гладит шею, трогает мое лицо. Всасываю ее язычок. Вкусная, какая же вкусная…
Телефонный звонок заставляет крупно вздрогнуть. Лида мгновенно отшатывается и растерянно моргает, будто не понимает, как этот поцелуй вообще мог произойти.
На экране моего телефона написано "Папа". Блин, точно, приехал уже наверно.
– Мне надо идти, – севшим голосом сообщаю Душке, – За мной отец пригнал.
– Иди, – отзывается, а взгляд все такой же дезориентированный.
– Я завтра постараюсь забежать, – обещаю ей.
– Да не надо, – бормочет смущенно.
– Надо, – отрезаю и снова тянусь ее поцеловать.
Не дается в этот раз. Резко отклоняется и нервно облизывает влажные от нашей слюны губы.
Расплываюсь в улыбке. Смотри, какая…упрямица. Ну упрямься, все равно уже не убежишь.
– Пока, – поднимаюсь с ее больничной койки.
– Пока…
Прошло минут пять, как за Максом медленно захлопнулась дверь, а я все так же сверлю ее белое полотно невидящим взглядом.
Все тело мелко вибрирует от смешения самых разных, но столь ярких эмоций. Руки потряхивает и немного кружится голова.
Внезапные откровения Максима тронули меня до глубины души, но, признаться честно, я давно что-то подобное подозревала. Его болезненное желание поступать "правильно" и "общественно одобряемо" часто перескакивало разумные пределы, наводило на мысль, что что-то не так, и было любимым поводом для троллинга от моего брата.
