Так вот они какие – консы, великие и ужасные! Листовка – полная чушь, противоречит себе на каждом шагу… и все же что-то в ней есть. Вряд ли намеренно, но эта листовка составлена так же, как мы составляем фармацевтические буклеты, предназначенные для врачей. Обращение к здравомыслящим и образованным людям – спокойное, по сути дела, с опорой на факты, без избегания острых углов. Разговор начистоту.
Обращение к разуму. Это всегда опасно. Разуму доверять нельзя. Давным-давно мы изгнали его из нашей профессии.
Что ж, теперь передо мной два пути. Можно пойти к начальству и выдать Герреру. Быть может, это привлечет ко мне внимание; быть может, меня согласятся выслушать; быть может, прислушаются к моему рассказу и даже захотят его проверить. Однако поговаривали, что тем, кто доносит на консов, тоже выжигают мозги – на всякий случай. Они ведь подверглись воздействию вражеской пропаганды, и после первой здравой реакции вирус все же может сработать. Неприятная перспектива. Второй, более героический путь – рискнуть. Прикинуться единомышленником консов, проникнуть в организацию, разведать секреты. Если сеть в самом деле всемирная, вполне возможно, рано или поздно мне удастся вернуться в Нью-Йорк по их каналам. Ну а там я сорву маску и их разоблачу.
В том, что среди консов мне удастся сделать карьеру, я не сомневался ни на миг. Пальцы зудели от желания схватить карандаш и отредактировать листовку: вычеркнуть длинноты, сделать фразы короче и выразительнее, добавить слова и обороты, которые придадут тексту звучность, выразительность, вкус. Словом, превратить его в настоящую рекламу.
Дверь кабинки распахнулась: мои десять минут истекли. Я поспешно смыл листовку в унитаз и вернулся в комнату отдыха. Геррера все еще сидел в трансе перед гипноэкраном.
Я ждал минут двадцать. Наконец он заморгал и обернулся. Когда увидел меня, лицо его словно окаменело. Я с улыбкой кивнул, и он подошел ближе.
– Согласен,
– Согласен, – так же тихо ответил я. – Когда скажешь, Гус.
– Скоро. Знаешь, после такого я всегда сажусь перед гипнотеликом. Слишком уж тяжело ждать. Прикинь, в один прекрасный день выйду из транса и увижу вокруг себя охрану с дубинками!
И он рассеянно провел точильным камнем по лезвию своего резака.
Теперь я по-новому смотрел на его огромный нож.
– Для охранников? – спросил я.
На его лице отразился ужас.
– Что ты! – ответил он. – Нет, Хорхе. Для себя. Чтобы не стать предателем.
Благородные слова, подумал я. Готов пожертвовать собой, пусть и ради ложной цели! Мысленно я проклял извращенные умы, исковеркавшие душу такого прекрасного потребителя. Это ведь сродни убийству. Он мог бы занимать свое место в мире: покупать и использовать товары, приносить работу и прибыль своим братьям по всему земному шару, мог бы даже увеличивать их нужды и потребности и, следовательно, способствовать возрастанию производства и прибыли в цикле потребления. Мог бы завести детей – и их тоже вырастить потребителями. Больно видеть, что такого человека превратили в фанатика и скопца.
Я пообещал себе, что, когда придет время снять маску, сделаю для Герреры все возможное. Он не виноват. Пусть наказывают тех, кто промыл ему мозги. Должны же быть какие-то программы реабилитации для консов, втянутых в подпольную деятельность по простоте и невежеству. Надо только выяснить…
Хотя нет, лучше не выяснять. Люди склонны к поспешным выводам. Я прямо слышал: «Не хочу сказать, что Митч рехнулся, но согласитесь, что за странная мысль…», «Да уж, верно говорят, бывших консов не бывает!», «Я не хочу сказать, что сомневаюсь в Митче, и все же…».
Ладно, к черту Герреру! Пусть сам о себе заботится. Раз уж человек решил перевернуть мир вверх дном, нечего стонать, если все полетит вверх тормашками.
Дни тянулись, словно недели. Геррера почти со мной не разговаривал. Но однажды вечером в комнате отдыха вдруг спросил:
– Видел когда-нибудь
Так он называл нашу Цыпочку. Я ответил «нет».
– Тогда пошли, покажу. На нее стоит посмотреть!
Мы прошли по коридорам и запрыгнули на подъемник, идущий вниз. Я крепко зажмурился. Стоит заглянуть в эту шахту – потом месяц спать не сможешь. Мимо неслись этажи: сороковой, тридцатый, двадцатый, десятый, нулевой, минус десятый…
– Прыгай, Хорхе, – сказал Геррера. – Приехали. Ниже только машинный отсек.
И я спрыгнул.
На минус десятом было холодно и мрачно, бетонные стены сочились влагой. Толстенные колонны поддерживали потолок. Вдаль по коридору уходило сложное переплетение труб и проводов.
– Система подачи питания, – объяснил Геррера.
Я спросил о потолке, на вид очень массивном и тяжелом.
– Бетон и свинец. Защищает от космической радиации. Иногда
Геррера распахнул дверь.
– А вот и ее гнездышко! – гордо сказал он.
Я поднял глаза – и у меня перехватило дух.
