— Тебе становится лучше. Что случилось? Ты можешь говорить? — Она трясла его, и хотя её маленькое тело не могло особо его сдвинуть, этого хватало, чтобы вызвать у него желание кричать.
— Во имя всех мёртвых богов! Пожалуйста, прекрати! — попытался крикнуть он, но из его рта донеслась лишь мешанина звуков. Рёбра Грэма свело, когда он попытался говорить, а рот его вяло раскрывался.
Она продолжала трясти и шлёпать его лапами, превратив следующую четверть часа в болезненное переживание. В конце концов он вернул себе достаточно контроля, чтобы сказать ей:
— Флехлаши, фажалусфа. Вольно. Не флохай мена.
— Ох! Прости. — Грэйс остановилась. — Что они с тобой сделали?
— Офлафили, — сумел выдавить он, приподнимая запястье, чтобы указать найденное ею пятнышко. Движение послало огненные волны по его руке. — У-у-у! — ахнул он. «Это было ошибкой», — сказал он себе.
Остаток дня представлял из себя одну лишь пытку, и почти опустилась ночь, прежде чем Грэм сумел принять сидячее положение. Всё болело. Вообще всё.
Дом сгорел, пока от него не остался лишь пепел и несколько дымившихся балок. Ворот в Замок Камерон больше не было, и Грэм знал, что они с Грэйс остались одни минимум в сотне миль от дома. Хотя возвращаться домой он и не собирался.
Ему нужно было заняться кое-чем более важным — спасением и, если возможно, местью. Он описал случившееся Грэйс, пока поправлялся. Медведица была в ярости, мягко говоря.
— Я убью эту сучку, — выругалась она.
Такие слова казались для неё неуместными, но Грэм не мог упрекнуть её.
— Нет, Грэйс. Оставь её мне.
— Да посмотри, что она с тобой уже сделала.
Грэм устало кивнул:
— Я не дам ей второй такой возможности, но я хочу, чтобы ты пообещала не вредить ей. — Он не мог не задуматься о том, как именно медведица собиралась осуществить свою месть.
— Почему? — свирепо сказала Грэйс.
— Потому что я всё ещё люблю её, несмотря ни на что. Я не знаю, почему она это сделала, и я позабочусь о возвращении Айрин, но в конечном итоге она сохранила мне жизнь вместо того, чтобы убить меня. Если кому её и убивать, так это мне. — С течением дня его гнев утих, и теперь тускло тлел. У Грэма было больше вопросов, чем ответов, и он хотел узнать правду, прежде чем решит судьбу Алиссы.
— А что Лилли? — упрекнула Грэйс.
Грэм снова дёрнулся, вспоминая её окровавленное тело.
— За это будет расплата, но я не думаю, что Алисса этого хотела. Вообще, я не думаю, что она была тут главной, но она всё же должна нести какую-то ответственность за случившееся.
— Ты глупец, Грэм. Ничего хорошего не выйдет из проявления милосердия по отношению к этой вероломной путане, — ядовито прошипела Грэйс.
— Путане? — с любопытством спросил Грэм. — Право же, Грэйс, тебе надо перестать читать эти книги.
— Не смей пытаться над этим шутить!
— А как мне воспринимать тебя серьёзно, когда ты используешь слова вроде «путаны»?
— Это хорошее слово, — настаивала она.
— Для моей бабушки — возможно. Эти книги превращают твои мозги в опилки.
— Они и так из опилок, и отлично работают. К тому же, я ничего не могу с собой поделать. Любовные романы меня привлекают.
— Не знай я обратного, я мог бы обвинить тебя в том, что ты читаешь их ради постельных сцен, — сделал наблюдение он.
— Это — Мойра. Я же читаю их ради приключений и эмоционального просвещения.
Грэм тихо засмеялся, хотя это и послало уколы боли по всему его телу:
— Эмоциональное просвещение? Ты — очень своеобразная мишка.
Она засопела:
— Я предпочитаю считать себя «утончённой».
— Как бы то ни было, мы, возможно, получили именно то, чего ты всегда хотела.
— Это не смешно, Грэм. Я этого никогда не хотела.
Он медленно поднялся, и сумел встать, хотя его тело изо всех сил убеждало его в том, что это было очень плохой идеей.
— Подумай об этом со стороны. Отстранись немного от себя и от этой ситуации, и она будет выглядеть очень похожей на что-то со страниц одной из твоих книг. У нас есть любовь, предательство, таинственные злодеи, ищущий искупления грехов глупец, и девица в беде.
— Я не в беде, — запыхтела медведица.
— Я имел ввиду Айрин, — поправил он. «Формально говоря, ты и не девица к тому же», — подумал он, но не осмелился бы это сказать.
— Если я кто и есть, так это глупец, ищущий искупления. Мне следовало быть здесь.
— Это — я, — сказал Грэм. — Это я ей доверился, и выдал местоположение этого дома.
— Не говори глупостей.
— Тогда кем бы ты меня назвала?
Грэйс выпрямилась, прежде чем объявить с великой торжественностью:
— Ты — мой неуклюжий, но верный помощник. Комичный персонаж в нашей грязной истории.
Он уставился на почерневшую и грязную мягкую игрушку. Она провозгласила своё объявление с такой искренностью, что он начал смеяться вопреки себе. А потом потерял и так уже шаткое равновесие, и упал. Боль заставила его смех резко оборваться.
— Ох! Чёрт! Больно-то как.
Она похлопала его по голове:
— Нельзя не любить неуклюжего, но верного спутника.
Он снова засмеялся, хотя от боли у него на глазах наворачивались слёзы.
— Пожалуйста, прекрати, Грэйс. Мне слишком больно смеяться.
— Таков твой удел, несчастный ты человек, — сказала она ему.
