Джеймс вошел в спальню следом за Ниной, думал объясниться, но даже заметить не успел, как девушка задремала. Сон унес ее, едва голова коснулась подушки, и комнату затянула безмятежность. Скользя взглядом по переплетению шрамов на обнаженных плечах Нины, демон словно хотел воссоздать по ним картину ее жестокого заточения. Мысли невольно сводились к собственным знаниям о мучительности пыток, отчего демон поморщился так, как если бы память могла причинить физическую боль. Джеймс бережно накинул на Нину одеяло, укрывая ее раны, и бесшумно вышел из спальни.
В полумраке кухни дожидался Кай. Парень сидел за столом с поникшими плечами и совсем не производил впечатление фамильяра дьявола. Обычный мальчишка, на первый взгляд.
– Значит, ты теперь человек? – в чуткой тишине его голос прозвучал резко.
Проникающий с улицы свет фонаря обращал фигуру Кая в черный силуэт, но даже так Джеймс различал роспись татуировок на обнаженных предплечьях.
– Жалкое подобие. То, что я знаю о себе прошлом, не позволяет называть меня человеком.
Молчанием Кай дал знать, что предвкушает продолжение. Тьма становилась все более сокровенной, вбирая в себя тайны уединенной беседы.
– Война делает из людей животных. Я истязал, меня истязали. Страшнее то, что в этом нет вины дьявола.
Джеймс набрал из-под крана воды, опустошил стакан. Признание заключало горькую для него правду.
– Ну а ты? – он посмотрел на Кая из-под бровей. – Как тебя угораздило связаться с Лорканом?
– Проиграл себя в карты.
– Видимо, игрок из тебя так себе.
– Удача была для меня чем-то призрачным, эфемерным, – Кай печально усмехнулся. – А теперь она, кажется, покинула меня окончательно.
– Свою удачу я просрал сам.
– Что между вами произошло? – Кай указал подбородком куда-то за пределы комнаты.
И Джеймс начал рассказ. Про «Барнадетт» и про Лоркана. Про историю о создателе и непокорных созданиях. Историю о втором шансе.
А потом скрепя сердце перешел к тому, что случилось дальше.
Высокий, мускулатурой не блещущий, но жилистого сложения, с лицом в щетине и сильно отросшими за три года черными волосами, закинутыми за плечи. Не очень красивый в общепринятом понимании, но умеющий приковывать к себе внимание какой-то магнетической харизмой. Знакомые, в прошлом милые сердцу карие глаза глядели на Нину сверху вниз, черствостью и бесстрастием селя в душу с трудом преодолимое желание запереть дверь на все засовы. Переживая внутреннее волнение, Нина замерла в плену тяжелого взгляда, не рискуя обронить ни слова.
Уж не насланный ли туманом мираж дразнил ее?
– Привет, – сдержанный голос Джеймса отвечал сдержанности его лица.
«Привет» – так буднично и несерьезно для внезапного возвращения того, кто решил ограничиться запиской, прежде чем бесследно исчезнуть. Нина собралась с силами, чтобы не выдать болезненного содрогания. Понадобилось мужество и усилие воли, чтобы побороть охватившую оторопь.
– Проходи.
Джеймс вошел в дом, и одуряющий древесный аромат наполнил прихожую, вызывая призраков давно минувших дней.
– Грей с тобой? – осведомился он, озираясь в новых для себя стенах.
– Ушел спать.
Сконфуженным и неестественным прямо-таки до глупости был их разговор для первого разговора… бывших возлюбленных? Друзей? Неприятелей? Чужаков? Несколько секунд длилось мучительное молчание, томя сердце неизъяснимой тоской по жажде оказаться в объятьях и любить так пылко и нежно, как никто никогда не любил, пока Нина не отбросила дурацкие сантименты и не решилась с хозяйским видом взять инициативу в свои руки.
– Соскучился по Порт-Рею?
– Нет, – махнул головой Джеймс, и с несвойственной ответу уверенностью добавил, – не знаю.
– Постелю тебе наверху.
Только отправившись в гостевую спальню, Нина смогла почувствовать облегчение. Отвлечься от лица, которое требовало неизвестно чего: предаться воспоминаниям, высказать наболевшее или выставить позднего гостя за дверь. Она выложила чистое белье на край кровати и принялась разворачивать непослушными пальцами под наблюдением волчьих глаз, но голос остановил ее:
– Я сам справлюсь.
Не возразив ни слова против, Нина поторопилась избавиться от общества демона.
– Доброй ночи, – бросила она напоследок.
– Доброй, – глухо раздалось в ответ.
Но доброй ночь не была. Под грузом сильного впечатления и жалости к себе Нина разразилась рыданиями и не смыкала век до самой утренней зари. Собственный печальный стон разрывал ее сердце, стянутое накопившейся болью.
Любовные страдания давно сгорели дотла, незачем было Джеймсу возвращаться – раны бередить.
Поспав всего пару часов, Нина проснулась совершенно разбитой, с опухшим лицом и свинцовой головой. При всем желании избежать раннего подъема, стрелки часов неумолимо подгоняли в кофейню, доставшуюся в собственность от Эстель. Безотлагательные дела требовали ясности мышления, но, видимо, предстояло обойтись малым, – хотя бы взяться за них.
