Ни одного туриста на пути. Все разбрелись. Еще недавняя очередь у самовара куда-то делась. Мужичок натянул на глаза панаму и мирно сопел на стуле. Из самовара вырывались небольшие клубы черного дыма и даже на расстоянии чувствовался жар. Но аромат стал тише. Не из десяти стаканчиков и по всей дороге, а только из одного места и едва уловимой на ветру. Он перекликался с запахами города и не мог больше конкурировать на равных. Солнце вновь опустило полумрак над городом. За время пребывания в Соборе стрелки часов перешагнули несколько часов. Солнце ушло из зенита и двинулось к горизонту. Затем спряталось среди облаков, что будто караваны беженцев бежали от черной флотилии. А она все росла и росла.
Может, двойник и прав насчет Кати. Всё виднее, когда сам себя видишь со стороны. И он посмотрел. Не хочу верить в его слова, потому что знаю, что во сне может быть что угодно. Сколько раз я во сне расставался с Катей, но по утру видел её вновь и забывал обо всём. Да, мне с ней тяжело, но она мне нужна. Наверное, я просто мазохист.
Бегу, а на глазах наворачиваются слезы. Их никто не увидит, так с чего бы мне себя сдерживать. Сильные, слабые, или черствые, все плачут. Это не слабость, которой пренебрегают потому что могут засмеять, а наоборот, сила. Если ты умеешь выплакаться, расстаться с болью своими силами, то тебя ничего не сможет сокрушить. Ты сам будешь сокрушать тех, кто стыдится своего внутреннего естества. Мы рождены с этим и этим должны пользоваться. Как много в нас сокрыто силы, что мы прикрываем штампами и ярлыками. И от того этим и не пользуемся. Свой голос звучит правдивее психолога. Научиться бы слушать.
Я – матрос своего корабля – шишки, но так как я один, то и капитан тоже. А, если шишка идет ко дну, то и капитан вслед за ней. Мне предстоит погрузиться на дно и остаться живым. На другой стороне может и не быть берега, но там точно конец этого сна. Я проснусь в своей кровати и буду еще долго вспоминать всё, что здесь пережил. И Зою Ивановну, и гостинцу Комфорт и Женю, что пах, как Отец. Буду вспоминать добрым словом Льва Михайловича, пусть он и был лишь частью фантазии, но без него я бы не увидел, что творится ночью. Я буду всё это вспоминать или же запишу в дневник. Теперь понятно, что скрывал я из будущего. Эта загадка лишь плод моего воображения и дикий сон, каких я не видел уже почти год. Раньше я мог бы успокоиться и досмотреть эту историю до конца, а сейчас распаниковался, что приходится экстренно покидать события.
Выбегаю навстречу неизвестности. Через Пятницкие ворота, мимо Калачной к Бобреневскому мосту. Улицы, как чистый лист, что терроризировал меня на протяжении года. Я – одинокая строчка, что блуждает по белому океану. Весь мир лежит на поверхности, но его не описать, потому что нет идеи. Нет героя, нет событий. И вся эта улица, как картонный муляж, внутри которого лишь запах клея и такая белизна, как везде. Когда-нибудь в них кто-то вдохнет жизнь, и главный герой сойдет по ступеням одного из домов. Наберет легкими воздух и начнется приключение, длинною в сотни тысяч слов. Но не сегодня.
И хоть не пришла ночь, этот мир не гнушается на подлость. Все муляжи стоят, как ни в чем не бывало, а вот мост уже развалился. Понтоны уплыли по течению в сторону железнодорожного моста и остались лишь искорёженные куски, обкусанного металла. Одинокая будка и следы вырванного троса на другой стороне. Крыша остановки, а перед ней деревья, спустившиеся к воде. Они вытянули свои ветви и однажды, смогут напиться из реки. А я остановился перед самым краем и не оборачиваясь прошептал: Я Хочу домой! И мой голос стал убедительной командой капитана собственного корабля, что отдал его для единственного матроса, приготовившегося утонуть.
Делаю глубокий вдох и ныряю.
Как говорила мне Мама: «Если видишь, что человек сам себя завел в болото и теперь тонет, то не протягивай руки. Помощи не получится, лишь потонешь вместе с ним». Самое мудрое, что она когда-либо мне говорила, но и самое первое, что я умудрился забыть. Ох, сколько ситуаций можно было обойти благодаря этой фразе, но нет, вляпался по самые уши. Вот и сейчас, протянул ему руки помощи, а он не поверил. А разве я виноват, что мне возложено рассказать ему о смерти? Быть Проводником – самая неблагодарная работа, за которую и по лицу можно отхватить. Не советую просыпаться так, как это было со мной.
Я очнулся посреди дороги. Хлещет дождь, сигналят попутки. Ощущение, что меня переехал трамвай, а затем сдал назад и уехал в обратную сторону. Болели кости, будто их пытались растащить собаки, но от досады надкусали, как смогли. А мне теперь с этим супнабором жить дальше. Неприятно. Я бы даже сказал, что не комфортно. Никто не попытался остановиться, чтобы узнать, что происходит. Проезжали, гневно сигналили, кричали в закрытое окно ругательства. Не хватало еще плеваться, чтобы я вообще себя почувствовал униженным.