– Это какое-то саморазрушение. Ты не принимаешь себя, свои недостатки и маскируешь всё под маской привлекательности.
– Именно! Отсюда потом и выливается апатия. – Лера морщила лоб. – А ты знал, что апатия, если запустить, может стать прогрессирующей болезнью?
– Как и о пастиле, узнаю только сейчас. А с чего ты так об этом утверждаешь?
– С того, что смогла вылечиться и победить то, что ты носишь в себе. Понимаешь, изъяны есть у всех, а вот смелость дана единицам. – Лера закрыла глаза и откинула голову. Где-то должно было выглянуть солнце, но его свет ушел далеко от этого места. – Кстати, как тебе пастила, а то ты совсем притих?
– Знаешь, по вкусу и ощущениям, похоже на воздушный черный хлеб. Только кислый. Не могу сказать, что это очень вкусно, но вполне приемлемо для первого раза.
– Я запомню твои слова. Как только не характеризовали этот вкус, но только не хлебом, – Лера разразилась заразительным смехом, и Леша тоже заулыбался с набитым ртом. – Попробуй затем вишневую, она должна тебе понравится, – Утирая накатившую слезу от смеха, предложила Лера.
– А ты в чем-то оказалась права. Со всеми твоими рассуждениями я вспоминал, что прячу внутри себя и на какие раны не обращаю внимания.
– Ага, и что же вспомнил?
– В последний год я перестал ощущать стремления к жизни. В один момент будто ниточка, что связывала меня с внешним миром оборвалась и я перестал в нем нуждаться. Потерялся стимул постоянного движения, для сумасшедшей гонки со временем, когда ты вроде успеваешь его обогнать, но границы двадцати четырёх часов не пересекаешь, остаешься на второй круг и бежишь уже сломя голову, только бы успеть хоть на несколько секунд оказаться быстрее. А всё для чего? Для победного денежного эквивалента. Который можно потратить на то, что тебе хочется больше всего в жизни, но опять же упирающееся в ускользающее время.
Затем ты уже не на второй круг заходишь, а на десятый или пятидесятый. И бежишь, проигрывая самому себе. А потом останавливаешься и в резком осознании бессмысленности этого марафона, не понимаешь, что делаешь. Оставшись вне турнирного списка на тебя обрушивается бич самокопания, а с ним вкупе идёт тоска. Ты надеялся увидеть мир, какой строишь у себя в фантазии, но до него просто не добежать. Никогда. Он на горизонте за пределами двадцати четырёх часов. Но даже балерина из музыкальной шкатулки не продолжает вращение после того, как заканчивается мелодия. Что тогда говорить о людях?
– Романтик! И тоска твоя такая же романтичная. Ты хочешь проснуться в городе, в котором тебя нет.
– Как строчка из стихотворения получилась, – Леша перебил и прошептал про себя: – Хочу проснуться в городе, в котором меня нет. По времени до полдника, а может быть в обед…
– Вот зачем тебе и нужен пластырь. – Лера вернула Лешу в разговор. Но реалисты тоже страдают. У них нет возможности придумывать мир и гнаться за фата морганой, они живут в фавелах, выстраивая их вокруг небоскребов. И всё, что у них есть – надежда на лучшее завтра.
– Хочешь сказать, что они тоже больны?
– Не больны! Ты ведь себя не чувствуешь больным, когда ковыряешь рану? – девушка снова повела бровями. – Вот и они не чувствуют.
– Тогда как?
– Болезнью это становится, когда ты перестаешь менять пластырь. Апатия, тоска, саморазрушение и т.д., и т.п. Разве тебе стало хорошо, когда твоя апатия теперь центр всей жизни? Ты испытал облегчение или мысли стали шаблонными, однообразными и без определенного будущего?
– Я ничего не испытал. Ни радости, ни удовлетворения, абсолютно ничего. Никаких эмоций, будто отрезанный от внешнего мира и не сопереживающий даже себе. – Леша помрачнел. – Знаешь, я только думаю, а напридуматься не могу и эти мысли, как стаи воронов, что только и ждут, когда я скорчусь в очередной надуманной причине умереть. И нет конца и края тому, что невозможно остановить. Летишь себе, ни дна, ни стен не ощущая, а состояния невесомости нет. Так тяжело, что на воздухе стоять можно. Распластавшись масляной пленкой над пустотой, и тебя то вверх будет тянуть, не то к обрыву, чтоб избавиться.
– Вот это уже не затянуть пластырем. – Лера сочувственно хмыкнула. – Но ты хотя бы понимаешь, что болен. Что тебе нужно что-то изменить. Ты приехал в этот город, перестав крутить своё бесконечное колесо перед баннером неизбежности. Значит, не всё так плохо, как ты думаешь. Тебе не хватало встряски и новых ощущений. Маленьких, но ощущений. Легких покалываний в районе пальцев, чтобы почувствовать, что ты еще не парализован. Так может найдешь это здесь?