Фикус жадными глотками принял воду и как-то даже приветливо покачал листьями. В мгновение моя головная боль утихла. Стало легче дышать и исчез тремор в руках. Не понимаю, как это могло сработать, но сработало. Я допустил, что старушка не такая уж и полоумная, но затем вспомнил, что она назвала меня «шутом гороховым» и вернулся к первоначальному мнению. Странно, что она еще не решилась мне показать свой фикус.
На часах был полдень. Я сходил в столовую и плотно перекусил, совместив завтрак с обедом. Затем снова вернулся на Уманскую и поднялся к гостинице. В свете небольшого пятнышка солнца, гостиница напоминала пряничный домик, цвета горчицы или карамели. На окнах решетки и редкие кондиционеры, входная дверь закрыта, а небольшое парковочное место занято машиной со спущенными колесами. Её не то, что припарковали, а точно затопили в этом месте.
Разбитые тротуары соединялись с асфальтом, полустертая зебра с нерегулируемым перекрестком, жизнь едва здесь закипала, слабо побулькивая под самой крышкой. Но люди всё равно сюда едут и остаются. Эту магию сложно объяснить, когда ты сам ею не владеешь. Что-то соблазнительное и возбуждающее есть в этих покосившихся заборах, цвета фисташкового мороженого или одноэтажных домиках, прикрытых шляпами своих крыш или в колокольнях, что пробиваются в небо со всех сторон. Здесь другая зелень – она пахнет и другие звуки под ногами от шелеста щебёнки. Такие, как будто в ДНК записанные и ты, если находишь похожее, то полифония синхронизируется. И вот какими словами не попытаешься это описать, все будет не так. Каждое слово нужно умножить в силе на десять и только тогда будет отдаленно что-то близкое. А в противном случае лучше не читать, а самому видеть и слышать.
По Красногвардейской, что выше перекрестком, дорога вновь повела в Мемориальный парк. «Может в свете солнца он хоть немного будет похож на что-то весеннее?» – какая-то застенчивая мысль осела в голове.
Дома в добрососедском рукопожатии придерживали заборы друг друга. Собаки сонливо потягивались возле будки и неохотно гавкали на проходящих людей. Они смотрели с тоской и сворачивались калачиком у миски с водой. Как древние животные, что растягивались у водопоя, совершая долгие переходы через пустошь. Было так тихо, как не могло быть в Москве. Местами я даже скучал. – «В период долгого отсутствия что-то родное всегда тянет обратно. Оно необязательно может быть любимым, но оно всегда будет оставаться настоящим и вечным. Закрытая бухта откуда ты уплываешь, чтобы наполнить вновь сердце и трюмы событиями, а потом возвращаешься с пламенеющим желанием рассказать об увиденном. И ты знаешь, что в этом месте тебя обязательно выслушают».
Даже при свете солнца парк не изменился. Всего за одну ночь ничего не зацвело, а трава не зазеленела, цветы не распустились. Лишь стройные ели и обшарпанные лавочки вокруг вечного огня, что давно уже не знает, как это – потухнуть. Несколько пожилых пар прогуливались по тропинкам и о чем-то тихо рассуждали.
Я бегло осмотрел каждую из лавочек, не хотелось вновь повстречаться с Женей. После вчерашнего разговора я не испытывал желания разговориться о религии. А он, возможно, не рад будет увидеть меня. Разошлись не попрощавшись, как враги, не нашедшие компромисса. «Пиво, конечно, сближает, но что за общение, где один жажду не может утолить, а другой просто не пьет? Лучше, когда вы на одной волне, а вчера вышел рассинхрон», – Я не задерживался, лавируя по тропинкам. Несколько гранитных памятников в рост уткнулись мне в спину, но я не стал останавливаться и скрылся за каменными погонами с барельефом. И моё молчание стало для них прощанием.
Не сворачивая на светофоре, я шел по улице, что напоминала рассыпанную банку монпансье. Насыщенные яркие цвета и тона без перелива. Бирюзовый, молочный, аквамарин, крем-брюле… Если что-то и повторялось, то было самым свежим мазком на холстине улицы. Что-то выкрашивалось, перекрашивалось, реставрировалось. Следы советской коммунальной эпохи перекрывали новыми вывесками и распотрошением канализации. Сносили всё, что не было несущим, дабы пластические хирурги с помощью кирпича и шпателя возвели новые перегородки. Эти коренные зубы портил только кариес проживающих в них людей, да желтизна дождей на фасаде, но основа оставалась крепкой несмотря на время. И, если небольшое вмешательство требовалось незамедлительно, то зубки снова сияли своей белизной и здоровьем.
На площади Двух революций, я еще раз поднялся по лестнице и взглянул на вандальный след битого стекла. Каждый видит свою правду в этих осколках, что остались вечным напоминанием, что целостность – это не навсегда. Один небольшой штрих меняет картину в целом и этот штрих – один или в кругу друзей, будет знать о сделанном. А ты потеряешься в догадках и странных версиях, так никогда не узнав правды. На чужое имущество больше способов вандализма и выше спрос. То, что одним достается легко, другим достается ещё более лёгким путем. Мы все на одной карусели, но иногда хитрецы умеют менять лошадок прямо на ходу.