Сдобрив эти леденящие слова самой простодушной улыбкой, Кадьян направился к поставцу с вином.
Гости собирались дружно. Все были приятелями, у каждого что-то уже накопилось, напросилось на язык за время недолгой разлуки. Ждали Мотовилу, жившего далеко, в имении князя Острожского, но раньше его и неожиданно для многих (кроме хозяина) приехал князь Андрей Михайлович Курбский. Услышав о нём, Неупокой перестал понимать, что говорят ему остроумные и любезные шляхтичи, а как встал возле стрельчатого окна, так и стоял до прихода — явления! — князя, совершенно запутавшись в любопытстве, восторге и лёгком ужасе. Он выхода государя так не ждал в Печорах. Князь-перебежчик давно занимал его мысли, тревожил и мучил неразрешимыми вопросами, но Неупокой не ожидал, что перед встречей сердце его так растерянно стиснется и застучит.
Князь Курбский был красив. Это первое, самое непосредственное впечатление не оставило Неупокоя после того, как он поближе, за столом, различил на его мужественном лице и застарелую брюзгливость, желчность, и скрытые под седоватой бородкой бульдожьи складки, и желтоватые возрастные пятнышки на скулах... Не одни сорокалетние вдовицы, вроде дебелой Марии Юрьевны Голшанской, заглядывались на грузновато-статного, синеглазого ярославца: он умел, если очень хотел, привораживать даже недоброжелателей своих. Он редко этого хотел. Гордыня так же обнаруживалась в нём с первых минут знакомства, как мужественность и красота.
На Косого Андрей Михайлович взглянул с враждебно-внимательной усмешкой, не обескуражившей Феодосия. Из всех собравшихся эти двое были, пожалуй, самыми искренними врагами, их вражда была осознаннее, чем даже несогласие Курбского с царём, только ей не пришлось выразиться в письмах... Неупокоя князь едва заметил, скользнув поверх головы его обманчиво-безразличным взглядом. Неупокой смиренно принимал громадность и трагичность княжеской судьбы, уже записанной в историю, и свою собственную ничтожность. Он всё безнадёжней подпадал под мрачноватое обаяние князя, словно язвлённая малжонка.
Мотовила приехал, когда уже уселись за дубовый стол и слуги внесли первое блюдо — слабо прожаренное, крупными кусками нарезанное мясо. Хрена и перца на него не пожалели, оно одновременно горело и таяло во рту, до нёба наполняя его жадной слюной и кровью, брызжущей из середины каждого куска.
Мотовилу приветствовали уже на первом хмельном парении, требуя, чтобы он выпил двойную чару. Но Мотовила был известен тем, что на любом пиру выпивал ровно столько, сколько задумал на трезвую голову. Константину Острожскому не удавалось напоить его с помощью казаков... Сходного взгляда на хмельное придерживался, кстати, и главный противник Мотовилы, князь Курбский.
Обычно с появлением Мотовилы заваривался философский спор. Его хотели усадить ошуюю[30] Богуша Корецкого, правившего застольем, но Мотовила, узрев Игнатия, разулыбался крупным лошадиным лицом и прямо устремился к старому другу, расталкивая грудью протестовавших шляхтичей.
Богуш махнул рукой:
— Нехай его, век не виделись. Игнатий мало что не год по Московии бродил.
Князь Курбский с любопытством обратил на Игнатия свои живые синие глаза и более внимательно взглянул на Неупокоя, сидевшего рядом.
— Не томи, — произнёс Мотовила пронзительным и неожиданно высоким голосом. — Поведай о крестьянах. Вновь был на Севере, у чёрных?
Застолица примолкла, источая любопытство. Игнатий, невольно польщённый, заговорил глаже и отчётливее, чем обычно:
— Там только и живёт ещё свободный дух. Прочие люди так замордованы, загнаны нуждой да переборами, что им не до споров о Тройце.
— И велько разарэнне? — быстро спросил шляхтич, приехавший вместе с Мотовилой. — У яких уездах болей?
Игнатий покосился на него и не ответил. Богуш поставил любопытного на место:
— Князь Константин, помнится, с Крымом играет, а не с Московией. Много ли ему прибытку от московских вестей? Лепше поведай нам, Игнатий, крепко ли книга Зиновия Отенского вдарила по нашим единоверцам али мимо ушла, як та дурная пуля?
Игнатий засмеялся:
— Панове думают, будто крестьяне читают Зиновия Отенского? Нимало! Зато иноки да посадские, до коих слово отца Феодосия не дошло, из книги Зиновия много корыстного узнали для себя. Опровержение иосифлянина пробудило их любопытство и пользу принесло нашему делу.
— Так усегда бывает, иж слово вольное встречается со словом рабским, — вставил Мотовила. — Як там Зиновий пишет: «Бог весть, може быть послан и Косой...»
Застолица захохотала. Косой строго взглянул на Мотовилу, но нечаянная тщеславная улыбка развела его сухие губы, прорезав на замшелых щеках глубокие морщины. Если ему случалось улыбаться, острое лицо его приобретало бесовское выражение.
Один Игнатий не смеялся, даже зубы слегка ощерил, не принимая шутки. Он вообще, по наблюдениям Неупокоя, был из требовательных ворчунов, не умевших радоваться жизни и одержимых одним стремлением, с возрастом заострявшимся, сужавшимся... Дождавшись, когда утихнет смех, Игнатий мрачно заговорил:
