— Я хоть не от царя пришёл, но знаю, что думные люди в Москве войны боятся. А твоё учение о мире, — польстил он Феодосию, — не в одних чёрных избах живёт.
— То верно. Подобно горькому дыму, возносится оно и к высоким окнам. У Константина Острожского служит некий Мотовила, вот уж истинное чадо. Пан Троцкий, Остафий Волович, до сей поры державшийся папистской веры, тэж захотел испытать моё учение. У него служит Симеон Будный...
От знаменитых имён, легко вылетавших из грубо вырезанных уст Косого, у Неупокоя привычно замерло сердце. Подумалось, не знал ли Афанасий Фёдорович Нагой, в какое гнёздышко засылает его. То, что Косой, заметно оживившийся после еды, рассказал дальше, ещё больше насторожило Неупокоя.
— Поручил князь Константин Острожский Мотовиле написать опровержение на книгу Скарги да послал на отзыв князю Курбскому...
Книга иезуита Скарги «О единении церкви Божией под единым пастырем и о греческом отступлении от этого единства», призывавшая к унии Православной и Католической церквей, была недавно издана в Литве. Скарга посвятил её Константину Острожскому, надеясь на поддержку самого могущественного магната на юге Речи Посполитой. Но промахнулся — князь Константин склонялся то к православию, то к социнианству, а в последнее время — прямо к учению Косого. Словно в насмешку над лукавым замыслом католиков, он отдал сочинение Скарги на отзыв, а точнее, на посмеяние Мотовиле. Отзыв он послал князю Курбскому, откликнувшемуся такой паремией: «Я не могу понять, откуда пришла вам мысль прислать мне книгу, сочинённую сыном дьявола... О горе, злейше всякого другого! В такую дерзость и глупость вдалися вожди христианские, что не только не стыдятся держать и кормить в своих домах этих драконов, но поручают им писать книги против полуверных латинян! Ядовитого аспида делать опекуном детей...»
Невольно вспомнил Неупокой, что Константин Острожский возглавлял литовскую разведку против Крыма и очень умело направлял движение орды на север, на Москву... Словно в поддержку этой мысли, Феодосий заговорил о другом разведчике.
Симеон Будный, бывший пастор, изгнанный из лютеранского сообщества за склонность к ересям, недавно перевёл на русский язык катехизис «для простого народа русского и для деток русских». Он посвятил его гетману Радзивиллу, прямому начальнику Остафия Воловича. Ещё одну книгу, с заметным уклоном в социнианство, Будный посвятил уже прямо Воловичу в ответ на его пожелание «поверить» учение Косого. Эта книга называлась «Оправдание грешного человека перед Богом». За разъяснениями об учении московских антитринитариев Волович обращался и к старцу Артемию.
Волович ничего не делал зря. И ни одной возможности шпионства они с князем Радзивиллом не упускали. Даже паломников из Киева, ходивших к Софии Новгородской, принуждали собирать сведения о Московии. Социниане разных толков, особенно чада Косого, составляли в Литве и на Волыни сообщество, невидимо связанное с единоверцами в приграничных, областях России. Может быть, связь эта была слабее, чем думалось Воловичу, но их взаимное проникновение, обмен вестями и людьми, могло входить в какие-то туманно-вероломные, может быть, вздорные, а может, и опасные замыслы пана Троцкого. Использовал же Нагой Неупокоя и Игнатия, да их ли одних? Если такая подозрительная мысль не приходила в голову Косому, то в Неупокое разведчик сидел, как видно, глубже и крепче инока.
— Не ведаем, где найдём, где потеряем, — ответил его мыслям Феодосий. — Мы вот что совершим: побредём вместе в обход общин наших да и узнаем, много ли братьев-миротворцев в Литве и на Волыни. Дивно мне — сколько лет поносили нас московиты и вдруг добром вспомнили! Не смущайся, сыне, я ни тебя, ни Игнатия не хаю, в искренность вашу верю, а только и твой приход без сильной руки не обошёлся. Что ж, если и в верхах задумались о вечном мире... Зла от сего уж, верно, не будет. Так ли, Арсений?
— Так.
Косой прислушался к короткому ответу Неупокоя, как неуверенный путник в лесу к далёкому удару колокола и отзвукам его. В чём бы ни подозревал пришельца Феодосий, умный и преданный неофит из России, готовый нести его, Косого, учение московским чадам, стоил того, чтобы рискнуть, ввести его в общество верных.
В первую ночь после дороги спится глубоко и долго. Неупокоя подняли перед восходом солнца. Выведенный во двор, залитый до соломенных крыш туманной свежестью, прихлынувшей от озера, он не вдруг пришёл в себя и долго не мог сообразить, куда тащит его Игнатий. На то и был расчёт, чтобы московит перед испытанием, задуманным Косым, не сразу вошёл в свой хитрый разум.
Игнатий повёл его вдоль озёрного берега на лесную опушку, где ждал Феодосий. Сквозь частый, но чистый берёзовый лесок просвечивало розовое небо. По озеру бродили столбы тумана, то удаляясь к западу, то угрожая выползти на облюбованную Косым полянку. Феодосий ласково взял Неупокоя за плечо:
— Станем творить безмолвную молитву, чадо. Поворотись-ка на восход.
