— Встань, чадо, — сказал Косой Неупокою, сквозь тонкую рубаху прихватывая его плечо широкой, лёгкой и горячей ладонью. — Вижу, твоя молитва посильнее нашей, ибо безмерна душа твоя... Путь с тобой нам лёгок будет. — Голосом нарочито будничным, чтобы не смущать далее Неупокоя, Феодосий добавил: — Умойся в озере, хоть и омыл, я вижу, ангел-хранитель лицо твоё.
Неупокой тронул лицо рукой. Оно было мокро от слёз. А он и не заметил, как они пролились у него.
Социнианство проникло в Речь Посполитую из Италии. Название оно получило по Лелию Социну, руководителю религиозно-философского кружка в Венеции. Он дважды ездил в Литву и Польшу, выступая в свободных диспутах и особенно нападая на фанатика Кальвина, перенявшего у инквизиции способы борьбы с несогласными. Кальвин наглядно показал, как свободное протестантство может стать нетерпимым и догматическим. Сожжённый им Сервет был одним из основателей антитринитарианства. Он полагал, что молиться следует лишь Богу Отцу, и сомневался в божественной природе Христа.
Ни одно вероучение в Речи Посполитой не было столь сильным, чтобы бороться с социнианством. Католицизм едва оборонялся, православие было утеснено, лютеранство переживало неустойчивый расцвет. В год прихода Неупокоя в Литву в ней из семисот католических приходов осталось только шесть. Ксёндзы охотно нарушали обет безбрачия и становились пасторами.
Первый собор социниан был созван в 1566 году в Скрыне Сандомирской. Был на нём и Феодосий Косой с учениками. Литовским социнианам, людям уживчивым и мирным, он показался резковатым и даже опасным, ибо отрицал земную власть. Шляхта и горожане Речи Посполитой, именовавшейся республикой, тоже критически относились к власти, но не кричали об этом на всех углах. Участие Косого и бурное обсуждение заповеди «не подобает воевать» привело к возникновению двух партий в социнианстве. Одни считали грехом занятие военных должностей, но большинство, ссылаясь на Библию, считало войну неизбежностью. Однако разногласия не привели к расколу, наоборот: социниане решили мирно и постепенно исследовать вопросы веры, а тем временем перевести на польский язык Библию, что и было исполнено к 1570 году.
Их всех объединяло главное — учение об искуплении и свободе. Страдания и воскресение Христа не искупают, полагали антитринитарии, человеческих грехов и не дают спасения сами по себе. Надежда на искупление опасна, ибо подавляет свободную волю человека, снимает с него ответственность за дурные поступки. Не было ни первородного греха, ни предопределения — человек свободен в строительстве своей жизни. То же говорили новгородские еретики — душа самовластна!
Вольготнее всего чувствовали себя социниане на Волыни, в южных поветах Литвы, по унии отошедших к Польше. Религиозно-философские беседы велись во многих домах, но чаще всего у Богуша Корецкого и его родича Кадьяна Чаплича. Кадьян издавна покровительствовал Игнатию, тот месяцами жил в его весёлом доме, где, по раздражённому отзыву князя Курбского, «с жартами и шутками, с кубками мальвазии» гости-философы из шляхты уточняли природу Христа и Святого Духа: что это — сила Божья, наше представление о ней или субъект, коему можно поклоняться?
Игнатий, Феодосий и Неупокой остановились у Богуша Корецкого, одолев последние вёрсты раскалённой июльским солнцем дороги. После неё так сладко было ступить босыми, омытыми холодной водой ногами на выскобленный пол, упасть на свежий сенничек в углу и услышать от паробка, что пан Богуш зовёт к обеду «по миновании двух годын».
По всем приготовлениям видно было, что ради Феодосия Косого в доме Корецкого ожидался «вельки съезд». Сколько вина и пива будет выпито, знал, помня прежние застолья, один дворецкий... Из своего имения примчался на знаменитых рысаках Кадьян Чаплич с братом Иваном, тоже известным социнианином. Они увиделись с Косым перед обедом — так не терпелось Чапличам перемолвиться с русскими единоверцами, да и не виделись они с Феодосием более года.
Если Иван с его несколько худосочным, нежным ликом и неуступчивым взглядом правдолюбца отвечал представлению Неупокоя о польских антитринитариях, то Кадьян, их главный покровитель на Волыни, напоминал скорей гуляку, чем философа. И кровяные прожилки на его породистом носу показывали, что о кубках мальвазии Курбский говорил чистую правду. Протянув Неупокою обе руки в ответ на его сдержанный поклон, Кадьян закричал:
— О, як московским духом потягнуло! Пан, видно, иноческого чина? То будет, с кем выпить и по малжонкам гульнуть, нам нравы московских иноков ещё по Стоглаву известны. — Заметив, что Неупокой нахмурился, не зная, как себя вести, Чаплич быстро добавил: — Не обижайся, пане мнишек, ежели человек смеётся, то не значит, что он смеётся над тобой. Великий князь отучил вас смеяться. Ты в Польше, приучайся... — Потом он произнёс совсем тихо: — Я не ошибусь, если скажу, что под сей ряской бьётся не тольки сердце книжника, но и шляхтича? Будь я в службе у Остафия Воловича, спросил бы, не шпег ли ты московский... Но я не ему, я сам себе служу.
