К Дому офицеров подъехал его красный мопед, похожий на двухколесного муравья. У руля подпрыгивал сияющий Дима в серых шлепанцах. Пальцы ног у него были короткие и грязные, с полосками коричневого загара. «Ничего, что я в сланцах? – спросил он вместо приветствия. – Жарко очень». S обреченно залезла на заднее сиденье и обхватила его неприятно твердый живот. Свернули налево, поехали мимо спуска ко Дворцу, мимо церкви, мимо зарослей камыша к набережной. У зарослей плакучих ив, почти в болотце, он заглушил мотор. «Неплохой траходромчик», – заметил он. Он опять целовал ее, и опять от него пахло вареной курой, сильнее, чем прежде, – может быть, потому, что теперь ее не заглушал запах пива.
Потом он подъезжал к ее дому на своем драндулете, останавливался на углу и писал смс. Она выскальзывала из квартиры – «я к Лене!», шла вдоль побеленной стены по осыпавшейся штукатурке и кирпичам. Они заезжали на школьный двор, шли на «паучок» за трансформаторной будкой – маленький лабиринт из сваренных труб. Он всё пытался «показать ей» что-то своими толстыми губами, лапал за спину и зад, спускался к груди, которую S закрывала острыми локоточками. «Хватит, перестань». Дима устало вздыхал и сразу терял всякий интерес, торопился домой.
– Смотри-ка, – перечислял он, – я симпатичный, я неглупый, я занимаюсь спортом, я вот недавно бросил курить. Я еще работаю с пятнадцати лет! Знаешь, как меня отец заставлял работать?
– Не знаю, – S сонно качает головой.
– А-а-а! Он меня заставлял приседать двадцать раз, и только после этого давал лавэ. Поняла?
– Поняла. Не поняла только, почему ты так себя любишь?
– А кого мне любить? – он даже слегка завис и возмущенно фыркнул. – Конечно, люблю! Я люблю себя, люблю свою жизнь… Ладно, давай, целуй меня, хватит.
Она включает «винамп», случайное перемешивание. Играет песня из плейлиста на страничке Богдана, последняя. «So go ahead and take another piece of me, now. While we all bow down to you…»
Эта песня ей нравится, она мощная, сильная, будто война, и название группы хорошее – «Red». S сметает крошки со стола, чтобы не нарваться на очередной скандал, – и, только разжав кулак над ведром, вдруг вспоминает, что ни матери, ни отца сегодня не будет: оба поехали в деревню. «Так, – думает она. – Одна дома. Какой редкий шанс».
Она останавливается у зеркала и оглядывает себя с тоской. Волосы больше не бьют по спине, а еле-еле достают до лопаток; везде разной длины. Из-под трех выбеленных прядок выглядывают тонкие брови-ниточки, которые она выщипывает каждый божий день, потом маленькие глаза, потом широкий нос и толстые губы над маслянистым, круглым, как блин, подбородком. Грудь напоминает две острые луковки, смешные и нелепые на широком туловище. Она одевается в черное, черное, черное, теперь только черное с цепями, ремнями, полосками белого металла, и с едкой усмешкой вспоминает свою красную плюшевую кофту, значки с мультяшными героями, сарафан с чемоданной ручкой. Вот как люди исчезают за какой-нибудь год.
Тренькает телефон – клубный ремикс на «Нирвану». Этот идиот попросил поставить ее – чтобы S всегда знала, что звонит именно он. «Можешь еще переименовать меня в “секс-машину”», – толстый рот расплылся в ухмылке.
– Алло, ага! – S облокачивается на шкаф и рассматривает картину, точнее, фотографию с глупыми рыбами над своим креслом.
– Привет, малыш, – бездарное придыхание. – Что ты там делаешь? Думаешь обо мне?
– Не поверишь, но да.
Одна рыба, с желтыми полосками, будто бы раскрыла рот в изумлении.
– Мое ты солнышко, – с готовностью отвечают на том конце. – Ты знаешь, что у меня два солнышка? Одно светит в окно, а другое…
– Мама с папой уехали, – перебивает S. – За город.
Его тон сразу становится деловитым, речь – быстрой.
– И как долго ты будешь одна?
S прикидывает. Родители вернутся завтра к вечеру, но так долго он не может быть здесь. Пусть сразу уходит. Или ладно, пусть ночует тут – как-то совсем не по-человечески его выгонять сразу… Кто знает, вдруг ей даже понравится? И будет совсем не больно.
– До утра, – отвечает она. – До завтра.
– Понял. Буду через двадцать минут. Жди.
Длинные гудки.
S кладет телефон на полку и возвращается к зеркалу. Что-то еще надо предпринять? Что? Сходить в душ? Одеться по-другому, наверное, да? Она в тупом оцепенении смотрит то в зеркало, то на фотографию. В самом углу сверху плывет в водорослях рыбка – золотая, но кажущаяся в синем свете совсем серой, невзрачной, блеклой. Выцветшей от долгой борьбы.
S вспоминает, что нужно еще найти чистое постельное белье, и, наверное, сделать чаю, и накраситься, и найти приличную одежду.
