Сток забивают черные волосы. S борется с ними – уже одетая в платье, ставшее домашним после злополучного прошлогоднего августа. Оно ей уже немного коротко, Диме должно понравиться. Волосы не уходят, и снова липнут к решетке, и выходят наружу, как грязь. Раздается дверной звонок, на пороге стоит Дима – в знакомой тельняшке, за версту пахнет шипром. S глядит на него и держит паузу – в руках у него ни цветочка, даже шоколадки не принес. О боже. О боже. Она неловко чмокает его в щеку и впускает в коридорчик, озираясь по сторонам.
Кого ждешь – не приходит. S понимает, что всё правильно. Ждала-то она не его. Все-таки, до последнего мгновения, где-то на самом дне души шевелилась надежда, что за дверью стоит кто-нибудь другой. Главное, что не этот, – а этот сдохнет, попадет в аварию, заблудится, пропадет…
S садится рядом с ним на диван. Ей нервно. Она обхватывает розовую подушку-буханку и дергает туда-сюда бегунок застежки на наволочке.
– А что это у тебя там? Гитара, что ли? Твоя?
– Моя, – кивает S. – Ты чай пей, наверное.
– Сыграй что-нибудь. Умеешь лабать?
S кивает и раздевает гитару, достает ее холодное лакированное тело из чехла. Она перебирает струны, играет какие-то гаммы – держи, держи, держи.
– А что же, говнарского ты ничего не умеешь? – толстые губы сложились в усмешке.
S поднимает глаза – и в этот самый момент он целует ее, набрасываясь, насильно раскрывая ей рот широко-широко, запихивая свой язык в гланды, хватаясь сразу двумя руками за грудь.
Гитара падает, на прощание звеня струнами, звук короткий, металлический.
– Покрывало, надо расстелить покрывало, – спохватывается S.
Он покорно запихивает под нее вафельный, похожий на огромное полотенце выцветший плед. Сарафан летит за батарею. Он наклоняется над ней, елозит губами по животу – и по бедрам ее ездит его металлическая цепочка без крестика. Она ежится и сдвигает колени, но он просовывает локоть.
– Расслабься, – командует он. – Расслабляйся давай.
Она жмурится – на изнанке век у нее почему-то белым-бело – и чуть раздвигает ноги. Он елозит губами еще раз,
S слышит безумный, звенящий вопль – и не сразу понимает, что это кричит она сама; ей не просто больно – ей ужасно, невыносимо, в нее будто воткнули нож и проворачивают острием вверх, и еще раз, и еще, и еще.
– Хватит, – кричит она. – Прекрати, прекрати, прекрати! Довольно!
Он останавливается. Она открывает глаза – он смотрит сверху вниз раздраженно и строго.
– Ты что, к врачу захотела? Разрезать это будем? Потерпи немножко, ну солнышко, ну терпи…
И снова проворачивает нож.
Она кусает кулак и хнычет – и кажется ей, что эта пытка идет уже много минут, часов, дней. Слышно тиканье часов, этот напряженно молчит.
– Я… Чувствую… И не могу… Подожди, закинь-ка мне ноги на плечи…
Она покорно закидывает – и чувствует, будто нож стал еще острее.
– Хватит, пожалуйста, пожалуйста, прекрати.
По вискам текут холодные слёзы.
– Ну подожди же, – он кривится, напрягает всё свое уродливое – вот уж у кого по-настоящему уродливое – лицо. – Есть!
И в этот момент она вскрикивает второй раз, еще громче первого, кричит с такой болью и отчаянием, что кажется, будто оконные стёкла звенят в унисон. Он, наконец, отваливается, ложится на спину и с угрюмым молчанием начинает трясти рукой. Чавканье скоро прекращается вслед за протяжным свистящим выдохом.
– Ну, кто первый в душ? – спрашивает он уже веселее. – Наверное, я, да?
Она разглядывает плитку на потолке и слушает равнодушное, сухое тиканье часов. И ничего не чувствует, как будто чувствовалку ей только что вы́резали.
Он возвращается быстро и, словно став хозяином не только ее тела, но и дома, включает на компьютере свой попсовый ремикс на «Нирвану».
– Это моя любимая, – говорит он и подпрыгивает в такт.
– Это вообще не песня, – с ненавистью говорит S и встает с кровати.
Закутавшись в покрывало, она проходит два шага – и с ужасом видит, как за ней остаются пятна, словно след раненого зверя, бурые пятна на светлом ковре. В ванной она с ужасом смывает красное, но на полотенце остается еще, и еще, и еще… Она возвращается в комнату. Дима, уже одетый, сидит в ее кресле.
– Диван… В общем, посмотришь сама, – торопливо говорит он. – Слушай, мне пора бежать, правда, солнце… Я забыл, что бате обещал сегодня помочь. А батя – это святое, понимаешь?
S кивает. Ей тоже хочется, чтобы он ушел.
– А это, – он обводит рукой воздух над ковром, – это… Ты к врачу, что ли, сходи. Я же волнуюсь за тебя, – улыбка крохотных зубиков. – Ты же одна у меня все-таки. Вот было бы тебя две…
– Ага, – S перебивает его. – Ага, ага. Ладно, Дмитрий.
Она ужасно устала, она хочет лечь и пролежать так целую ночь до утра, в абсолютной глухой тишине.
– Я не Дмитрий, – поучительно говорит он. – Дима – это сокращенное, для удобства. А полностью я – Демьян. В честь прадеда.
