Она провожает его до двери – они даже не целуются на прощание. S слышит его быстрые-быстрые шаги по лестнице, слышит звук мотора – все-таки оставил металлолом во дворе, – который быстро удаляется, удаляется, удаляется от нее.
Но тишину сразу же нарушает трель телефона. Никто не оставит ее в покое, нечего было и думать.
– Так, твои уехали, что ли, а ты мне ничего не сказала? – недовольно ворчит Лена. – Или решила его с мамой познакомить? – хрюкает она; видимо, заметила в окне уезжающего Демьяна.
S устало вздыхает в трубку.
– Погоди… Всё было? Было, да? Я приду! – взвизгивает Лена. – Я сейчас приду, и ты мне расскажешь!
S еле успевает одеться.
– Ну? – Лена отпихивает ее и, не разуваясь, топает в комнату. – Ты даже диван не разложила? – она отшатывается и показывает на ковер.
S смущенно одергивает старую ночнушку с белым оленем.
– Господи, а это что?
S оборачивается: по дивану, по его новой – и трех лет не прошло, по меркам их района новей не бывает, – розовой обивке расплылось бурое, размером с тетрадный лист, пятно.
– Когда твои вернутся? – спрашивает Лена и зачем-то закатывает рукава. – Это должно успеть высохнуть. Иначе тебе хана.
– Завтра, – отвечает S. – У меня сил нет, мне больно.
Она сползает на пол – из нее будто выпустили весь воздух – и закрывает глаза.
Лена вздыхает, топает и шаркает мимо, гремит в ванной, и вот воздух наполняется запахом порошка, щетка шкрябает о диван. В этот миг S – какая-то другая S внутри нее, которую и зовут-то уже не так, – нашептывает: какой бы ни была Лена – глупой, наглой, взбалмошной, себялюбивой, дурной, надоедливой, – им никогда друг от друга не избавиться, Лена будет здесь всегда, Лена и есть та самая мойра, которую послали присматривать за S: резать нити, подчищать следы, заражать лихорадкой – и убирать последствия.
– Ты переночуешь со мной? – тихо спрашивает S.
– Конечно, переночую, – Лена трет сильнее. – Овца. Кровавая Мэри.
С минуту слышен только шорох и сердитое сопение.
– И почему я должна это делать… Ты, кстати, видела, что у тебя гитара пополам треснула? Чем вы тут занимались вообще… Эй, слышишь?
S дернулась от неожиданности и открыла глаза. Ее будто бы вдруг прострелило воспоминание, что-то пронеслось перед глазами – и в них застыл какой-то дикий, первобытный, нечеловеческий ужас.
Но проходит секунда – и лицо ее становится прежним, равнодушным, просто усталым.
– Ну, вот и всё, кажется, – Лена привстает с колен, рукав закатан, в руке зажата мокрая щетка. – Теперь надо только подождать.
Лена старается не смотреть на S – и поднимает глаза к циферблату. Видно, что она хочет что-то сказать, пошутить, сделать всё несерьезным, – но вместо этого тоже стихает, присев обратно на пол, и в тревожных сумерках, которые наползают на них из углов двенадцатиметровой комнаты, надолго воцаряется странная тишина.
Ася ставит под сомнение каждое из моих достоинств.
Она любит смотреть сверху вниз – сделать это нетрудно, с ее-то ростом. Асе не нравится мой длинный нос, Асе не нравятся мои белесые ресницы, она с презрением смотрит на благородный бежевый вельвет моих брюк, и, кажется, то, что я рыжий, ее не устраивает тоже. Но она хотя бы не отрицает моего таланта – ничего хорошего, правда, не говорит, но и не громит мои этюды. «Ничего», – снисходительно кивает Ася, когда я спрыгиваю со сцены.
«Спасибо, – командует сзади Вадик, помахивая листочком. – Кто следующий?»
Вадик – наш режиссер. Ему чуть за тридцать, он прибегает на занятия прямо из театра, где служит вот уже черт знает сколько лет. В руке у него всегда бутылка колы, которой он покачивает, проходя на свое место в центре зала. Вадик сидит нога на ногу, слегка ссутулившись; в моменты особого красноречия он вывернутым жестом, немножко наигрывая, откидывает волосы с лица. На лбу у него неприятная родинка, да и вообще красавцем его не назовешь, но когда он вылезает на сцену и показывает нам что угодно – от правильного способа упасть до нужного в учебном этюде матерного выкрика, – зал восторженно умолкает. Вадик закончил «Щуку» – и сам факт учебы в знаменитом столичном вузе повышает его авторитет до небес.
В студии всегда царила дедовщина: ученики старшей группы – знавшие жизнь и разницу между «артистами» и «актерами», «служить» и «работать», «сценой» и «подмостками», – смотрели на новичков свысока, беззлобно подшучивали, давали прозвища и бесконечные непрошеные советы.
А теперь, значит, Ася, девочка из младшей группы, меня – первую звезду среди старших! – оценивает своим однообразным «ничего». Я – чего! Но взбалмошной, настырной и обидчивой Асе опасно возражать – я пытался уже, больше не хочу.
