Ася с Катосом довольно быстро ушли. После игры я пошел провожать Наташу, она натужно что-то щебетала, пытаясь скрыть грусть. Хорошая девочка, умная девочка, она сразу всё поняла. Я угрюмо молчал в автобусе, молчал и когда мы вышли в ее квартале.
– Знаешь, наверное, завтра заходить не нужно, – Наташа стояла чуть дальше обычного, и даже не попыталась меня обнять на прощание.
– Ты будешь занята?
– Нет, я как раз буду свободна. А вот ты, кажется,
А в августе я наконец всё узнал, узнал от дурной взбаламученной Кати. Она пришла на петанк уже одна, без Аси, вилась вокруг Чигирева и строила глазки Широквашину, снимая широкие стрекозьи очки.
Назад мы шли вдвоем, Катя сказала, что ей нужно в мою сторону – к какой-то школьной подружке, помогать со шпаргалками на вступительный. Решили пройти с правого берега на левый пешком – осенью, в самом начале, мы постоянно так делали, собирая огромную компанию. До конца доходили не все: кто-то всё же ловил автобус, какие-то парочки откалывались по пути и сворачивали в ближайший парк, кто-то заходил погреться в кафе, да так и не выходил оттуда, отпуская гуляющих с миром.
– Миша, – явно что-то задумав, пропищала Катос, когда мы подошли к мосту. – Дай мне, пожалуйста, сигарету.
Я покорно вынул из кармана пачку синего «Bond» и протянул ей. Она разочарованно закурила.
Я рассказывал про туры на экзамене, Катя кивала и старалась запомнить – на будущий год она тоже собиралась в театральное, учиться на актрису или режиссера.
– И никем, кроме этого, – вздыхала она, – я себя не вижу.
– Понимаю, Катос, – с усмешкой отзывался я.
Потом Катя попросила у меня денег – и я дал ей полтинник. Потом – купить ей булку, и я купил. Она разочарованно вздохнула и остаток пути давилась сухим слоеным тестом. Мы почти уже подошли к Минской улице, дальше ей нужно было идти налево, а мне – направо, домой.
– Миша, – уже отчаянно прошептала Катя, сдерживая смех, – дай мне миллион долларов?
Я лениво ухмыльнулся, придумывая ответ:
– У меня нет…
Катя тут же оборвала меня, изобразила, что томно задыхается:
– Хых, пых, пых…
– Что это еще такое, Катя? – переспросил я. – Что это?
– Это я тебя, Мишенька, пародирую, – кривляясь, ответила Катя. – Репетирую свое наблюдение на будущий год, смекаешь? Этюд будет называться «Как Мишутевский к Асеньке приставал».
Мишутевским меня называют часто, я привык. Но так издевательски – еще никогда.
– Ты откуда это знаешь, колобок?
– Знаю, – кивнула Катя. – Я всё знаю. И как ты ее слюнявил на дне рождения Лумпянского, и как мозги компостировал после. И как приперся к ней с дешевой шоколадкой и начал вдруг приставать ни с того ни сего. И как ныл ей и пытался облапать – да ты озабоченный, Мишутевский! И как зазывал домой, «а у меня дома м-я-я-ясо в горшочках», – она противно скорчилась, изображая сюсюканье. – Мясо! В горшочках! Тут кого угодно стошнит, Мишутевский.
Я не помнил про мясо. И про то, как ныл, тоже. В ушах у меня стоял нервный звон, я пытался хоть что-нибудь сообразить.
– Она тебя называет гусем. И гномом еще. Пойми, пойми – и отстань от нее. Ты видел себя? Не езди за ней и не ходи больше. У нее вообще другой, ты только всё портишь, – Катя победно развернулась и собралась уходить.
– Подожди, – я тронул ее за локоть. – А кто это… другой? Я его знаю?
Катя посмотрела с брезгливой жалостью, как на паука, которого вот-вот раздавит.
– Ты его знаешь, Мишутевский.
Меня вдруг осенило.
– Это Лумпянский, да? – Я сжал Катино предплечье. – Лумпянский?
– Отвали! – Она сбросила мою руку сильным движением. – Слушай, Миша, не надо мешать им, ладно?
Но отвалить я не смог. И не мешать – тоже. Во мне проснулась жажда мщения.
От Минской улицы до Асиного дома – одна остановка. От Минской улицы до моего – три. Выбор, как говорят в рекламе, очевиден.
Я пришел к ней во двор, на красные петунии, под раскидистые платаны, и что там еще у них растет. Мне, признаться, было не до платанов, меня трясло от злости. Гусь? Гном? Пытался облапать? Слюнявил? Приставал?
И когда у них всё началось с Лумпянским? После поездки? Или даже раньше?
Дурак, дурак и кретин!
Я нашарил взглядом ее окна – самое правое, окно ее комнаты, горело желтым светом. Вот и замечательно. Где-то играл кларнет, простейшие гаммы. Ничего, он мне не помешает.
– Ася! – заорал я, приставив руки рупором ко рту. Совсем как зазноба на старой аватарке. – Ася! Ася Миронова!
Никто не отвечал, кларнетист продолжал кататься туда-сюда по нотному стану.
– Ася! Отзовись ты, слышишь! Ася-а-а-а! – я даже назвал ее настоящую фамилию, из одних глухих и шипящих. – Асенька-а-а-а!
– Чего ты тут разорался? – вдруг прозвучало над ухом.
От неожиданности я подпрыгнул и развернулся. Позади меня стояла Ася и в недоумении рассматривала мою глупую физиономию.
