При виде нее, как всегда, моя решимость куда-то испарилась. Она была одета в полупрозрачный топ с красными цветами и длинным вырезом, с декольте, как говорят дамы постарше. Я рассматривал белые полоски на ее плечах и груди, потемневшие длинные руки, совсем короткие шорты, напряженный, какой-то повзрослевший взгляд. Она была совсем не накрашена, скулы блестели от пота, губы совсем голые и сухие.
– Я тебя ищу, – со всем возможным спокойствием ответил я. – Надо поговорить.
Ася пожала плечами – хорошо, мол, поговорим. Почему-то озираясь по сторонам, как будто прятала серийного убийцу, она завела меня за соседний дом, точно такой же, как ее собственный; они торчали из-под земли, как ряд костяшек домино. Мы сели на скамейку.
– Слушаю, – холодно сказала Ася.
Я выдохнул. Что мне сделать? Что спросить? Я шел сюда в надежде оттаскать ее за волосы, накричать – или хотя бы узнать: почему Лумпянский? Чем его карлсоничья фигура лучше моей собственной? Чем он талантливее? В чем умнее? Неужели дело только в высоком росте – ну так ведь не может быть, Ася? Или в том, что у него полно девчонок, кроме тебя, и что он разобьет тебе сердце? В этом дело, Ася? В смазливой роже и квартире на берегу цветущего водохранилища?
Но вслух я сказал вот что:
– Я люблю тебя, Ася. И ты это знаешь.
Она вздохнула – раздраженно и виновато, опустив взгляд на свои высокие безвкусные босоножки, из которых смешно торчали большие пальцы ног.
– А я не люблю тебя, Миша. И ты это знаешь тоже.
Не знал, дорогая Ася, оказывается, не знал. Иначе с чего бы у меня так ухнуло, с мерзким тошнотворным свистом провалилось куда-то в желудок сердце? Предательски задрожали губы, захотелось что-нибудь тревожно помять в руках – например, твою наглую сучью морду. Или морду Лумпянского. Я не знал этого, Ася, хотя думал, что знаю.
– И что же, – противно сморщившись (держись, Михаил, ты великий актер), – ты теперь будешь с Лумпянским, да?
– Это не твое дело, – Ася помотала головой.
– А почему, – уже еле сдерживался я, – почему бы не сказать мне раньше, что это не мое дело, а? Зачем я приезжал к тебе, зачем отдавал свою куртку и потом валялся с ангиной, зачем дарил цветочки вместо завтрака, зачем ездил на твою гребаную говнарскую группу, зачем засылал тебе каждый день свои записки и песенки?..
– Я не знаю, зачем ты посылал мне песенки, – перебила Ася. – У меня даже наушников дома нет. Не слушала я твоих британцев, уж прости великодушно.
«Прости великодушно» – это у нее любимое. А еще «жесть». Вот это была «жесть».
Я вскочил со скамейки и встал прямо перед ней.
– Зачем было приглашать меня тогда к себе? Чтобы отшить потом? Отлупить по рукам, как вора? Посмеяться со своей жирной пингвинихой Катей?
– Ты пафос-то свой актерский поумерь, – Ася сморщилась и отвернула лицо. – И отойди от меня.
– Я тебя тогда не звала, – тихо добавила она, когда я снова сел на скамейку. – Точнее, я звала, но не тебя. А кого звала – не пришел, понятно?
– Это Лумпянский…
– Тише, не ори ты!
– Это Лумпянский, – я перешел на крикливый шепот, – тогда не пришел, да? Или пришел все-таки? После меня, да?
– Какая разница, Миша, – начинала злиться Ася. – Какая разница? Я тебе ничего не обещала, я сразу сказала, что ты мне не нужен, – еще зимой, в парке. И если ты этого не понимал, значит,
– Ясно, – ответил я. – Кстати говоря, можешь записать мое колено в список своих любовников. Если он еще не переполнен, конечно.
– Пошел ты к черту! – заорала Ася. – Ты просто сраный гусь! Посмотри на себя – ты ходишь, отклячив жопу, чтобы выше ростом казаться! Носишь эти бархатные панталоны, довольно улыбаешься и чего-то еще воображаешь… Что ты там думал, – с мерзким хохотом распалялась она. – На что ты надеялся, а? Ты гусь, ты гном, ты бездарная лохмотня и позор профессии! И я еще тебя жалела! И я еще просила Катю поговорить с тобой помягче – с тобой-то…
Не дослушав поток ее ругани, я встал, выпрямляясь во весь неказистый свой рост.
– А всё ж таки я тебе нравлюсь, – и круто повернулся к дому.
В самом конце дорожки я не выдержал и обернулся. Ася еще сидела там – и тряслась от беззвучного смеха, гремела вся, от увесистых круглых сережек до браслетов на загорелых запястьях; хохотала, запрокинув ноги в серебристых босоножках на убогой плетеной платформе, обнажая всему миру свой мокрый лифчик и пошлую грудь в вырезе прозрачной кофты, потрясывая своими толстыми ляжками, которые перетянула, словно кусок колбасы.
Ржала, как настоящая шлюха.
28 октября
Tout a commencé avec une feuille de papier.
Une réclame.[1]
Une réclame, объявление на тонкой бумаге «Снегурочка», тут же примялось учебником французского для первого курса. Медамс Popova-Kazakova, переплет цвета бордо. Ключи к упражнениям продаются отдельной книжечкой.
Книжечку одолжил Шнырь. А меня взяли в «Галерее».
