Она закинула меня на спину и взяла, словно две опасные бомбы, по белому громадному пакету в каждую руку. Так, переваливаясь, она пошла к эскалатору – будто уменьшившись в росте и опустив голову, чтобы никто не увидел ее лица.
Но никто бы и так не заметил. На улице стало вдруг темно, пошел мелкий остренький дождь. Люди заторопились, укрываясь в теплом жерле вестибюля метро. Два пакета светились на фоне серого неба, как белый флаг, безоговорочная капитуляция, сдача на милость. На милостыню.
11 ноября
– Вставай, я сделал нам завтрак.
На низком столике валяются два глазированных сырка. Шнырь ставит на него черную кружку, внутри – бежевого цвета, почти как его кожа, растворимый кофе три-в-одном. Он обжигает рот, моя отпивает и морщится, высовывает язык наружу, будто собака, и дышит, обдувает щёки.
– Есть у меня один друг, – Шнырь садится рядом, скрестив по-турецки неприлично худые ноги. – Серега. Работает на Невском, в фирме кофейной, торгует зернами…. Ну и чаем раньше торговал. Ездит на кофейные чемпионаты, там, где с закрытыми глазами надо определять сорта. Даже выиграл один, прикинь?
Она кивает, сонно закрыв глаза. И рот наконец закрыв тоже.
– Ну не спи, ягненочек.
– Ты опять
– Да не суть, – он раздраженно рвет упаковку сырка. – Короче, пришел Серега как-то ко мне в гости. А у меня только вот это, кофе три-в-одном. Я наливаю ему, значит, полную кружку – стремаюсь при этом ужасно. А он пробует и…
– И бьет тебя по лицу?
– …и говорит: блин, какой же он вкусный!
Шнырь запрокидывает башку и хохочет, будто пытаясь вытолкнуть что-то из горла. Выпирает кадык.
– Короче, есть кофе такой, сякой, колумбийский – а есть вот
Он смотрит на телефон.
– Черт. Котеночек, если ты сейчас не начнешь шевелиться, мы опоздаем. Я бы очень этого не хотел.
Она раздраженно кутается в его халат (болотного цвета, до пят), всовывает ноги в его тапки (больше на семь размеров) и шаркает, подрагивая от холода, в ванную.
Потом они вместе идут к метро. Идут коротким путем, между домами, по улице с красивым названием Коллонтай. «Парниша с улицы Коллонтай» – так она дразнит его иногда. Дома́ тут уродливые донельзя, и посреди них спряталась самая убогая на свете церковка, обшитая виниловым сайдингом. Лужи, строительный магазин, грязная «Пятерочка». Всё – не в человеческий рост, всё – враждебное, мрачное.
Шнырь работает продюсером непонятно чего – и она уверена, что в офисе его опозданий никто не считает. Тем более, что утро сегодня холодное, гадкое (как и предыдущие пять) – и больше всего на свете ей хочется завернуться в одеяло и спать, спать, спать где-нибудь в тепле и сухости. Хо-чу до-мой, хо-чу до-мой. Или хотя бы в общежитие, черт с ним. Съесть жирного мяса в майонезе и завалиться в кровать, не снимая свитер. Проспать бы весь день, до вечера, господи…
Но нельзя. И, сжимаясь от ветра, щуря глаза, она движется к метро, уцепившись за локоть Шныря. Ее вдруг пробирает от нежности к нему, к его скуластому лицу, и второе желание, сразу после сна, – поехать к нему на работу, сидеть там, обнявшись, и потом вернуться сюда же, в его коммуналку, и не разлепляться, гладить костлявую спину, жить в одной шкурке.
Сегодня она не хочет с ним расставаться. Завтра – не вспомнит, кто он такой. Если она не будет видеть Шныря неделю, то с трудом узна́ет его на улице. Таких, как он, толпы – с такими же дымящими палочками, в таких же модных пальтишках, толпы скуластых высоких мальчиков из трущоб. Не гэкает только никто.
Просто вчера опять был неудачный день. После хороших дней она редко ездит к Шнырю.
– Чем же вы хотите заниматься? – спросил этот профессор, защелкивая портфель.
– Романтизмом Гюго, – моя гордо приподняла подбородок. – Эволюцией метода.
Тяжелый вздох.
– Все хотят заниматься Гюго, – сухо ответил профессор. – Увы. Ничем вам помочь не могу.
Дальше был торг, дальше была тирада про то, что профессор сам выбирает себе дипломантов, и что – увы, еще увы! – дипломами о Гюго он сыт по горло, и темами такими, как у вас, тоже сыт. Где вы раньше учились? Где-где, простите меня?
Они не поняли, но поймут.
