Шнырь живет в длинной коммунальной квартире, где стоит вековой дух детского мыла пополам с запахом котлет. Жалобный, нищий запах. В коридоре висят детские колготки, навалены совки с игрушечными лопатками. В ванной – присыпки, шампуник для первых волосиков. Она моет им руки, если Шнырь забывает купить нормального мыла. Правда, с некоторых пор соседка-мамаша стала прятать шампунь для волосиков, и пачку памперсов зачем-то тоже. Ребенок у нее орет круглосуточно, задыхается в их луковой вони. Бр-р-р.
А слева живет старуха, мать какого-то друга, который и сдает Шнырю эту комнату. «Как вас зовут? – поймала она нас в коридоре. – Прекрасно. Вас не затруднит убрать свои тарелки с холодильника? Видите ли, вчера я хотела выложить на блюдо курицу, а там стоят ваши тарелки… Показать, где ваш шкафчик? А где ваши губки? Знаете, мне кажется, вы по ошибке берете мои губки и моете ими посуду…»
Справа, между Шнырем и луковой мамашей, – монашка. Монашку мы видели только раз в жизни. Моя, прихватив меня под мышку, пошла в ванную, и закрылась на шпингалет, и открыть его мокрыми руками потом не смогла. Дергала туда-сюда, как бешеная. А монашка, словно бы только этого и ждала, вылетела из своей конуры – застиранная ночнушка в пол, растрепанные длинные волосы, безумные глаза. «Ребенок спит! Вы сдурели, что ли?» – завизжала монашка, заглушая и скрип несчастного шпингалета, и перестрелку по телевизору – она всегда почему-то смотрела криминальные драмы, каждую ночь через стенку грохотала стрельба, и вопли, и чересчур спокойные голоса сериальных следователей. Шнырь выбежал из комнаты, рассыпался в извинениях и утащил нас с собой, сдавив ее локоть. «Ты что? – зашипел он. – Здесь после двенадцати шуметь нельзя!»
– А почему эту сумасшедшую ты зовешь монашкой? – спросила она тогда.
Шнырь пожал плечами:
– Да монашка и есть. Молится сидит, не спит по ночам. Кирюха говорил, что она только в церковь и ходит. Делает там что-то. – И перевел взгляд на мою: – Черт с ней, котеночек. Иди-ка сюда.
И они слились воедино, она и Шнырь. В такие моменты мне бы хотелось иметь веки, чтобы зажмуриться, – но я не мог. На любовь это было совсем непохоже, сплошной
Она пыталась уйти от Шныря уже раз пять. Ревела в своей комнате, пыталась открыть бутылку без штопора – засовывала ее в ботинок и била о стену. Кончалось всё тем, что по батарее начинали стучать соседи, и она без сил падала на кровать, тоненько хныча. За вином она выбиралась в «Ленту» – надо было всего-то пройти через дачный поселок, перейти железнодорожную насыпь… За насыпь опускался багровый закат, трагически-прекрасный, – и она что-то там шептала про новую жизнь, гордо улыбаясь. Как-то на обратном пути, у самого общежития, упала и проехалась на моем лице и своей жопе по утоптанной горке льда… Хорошо, хоть бутылку несла в руках, идиотка.
Мы иногда гуляли там, вокруг общежития. Мокрый лес, желтый лес, желтый и мокрый лес, лес гниющий… Скоро будет заснеженный. Пару раз видели чьих-то коз – они загораживали дорогу, стояли, глупо уставившись на нее. Блеяли. Бе-е-е-е.
И Шнырь ее такой же. Не разговаривает – блеет. Глаза у него узкие, злые, волосы жесткие и кудрявые, как у барана. Коммуналка эта, его говорок. Химозная вонь, смешанная с еще каким-то запахом, травянистым и пряным. Но почему-то она возвращается сюда вновь и вновь, после каждой ссоры, после своих соплей, размазанных по подушке, и стенаний, и пафосных записей в блокнотик: «Ох, теперь будет новая жизнь!», «Ох, теперь я буду чиста!».
Чиста. Будто понимает, что Шнырь – это грязь.
А потом он звонит ей, или пишет, или приходит куда-то – выманивает, смотрит грустными глазками. И часа через три мы снова тут, и летают по углам колготки, брюки, футболки, трусы. И всё начинается заново, еще на какие-нибудь две недели.
Шнырь приподнимается и нащупывает свою стеклянную трубку, упавшую на пол. Она тоже садится на кровати и озирается по темным углам.
– Так, – говорит он, затягиваясь. – Ну и что у тебя за работа?
– В книжном, – нарочито бесцветно отвечает она. – Букинисте, точнее.
– И что ты там будешь делать? Убираться? Шучу-шучу.
Она скрещивает руки на груди.
– Оценивать. Антиквариат всякий. Заниматься базой, продавать в интернете. Между прочим, там есть и по двести тысяч собрания… если хочешь знать.
Шнырь одобрительно кивает.
– Ну это ты молодец. Сильная женщина и всё такое. И сколько же платят?
Она смущается.
– Немного. Но это скорее так… Для фана. По приколу.
– Ага, – говорит Шнырь. – Можно приехать посмотреть?
От страха у нее даже вытягивается лицо. Я бы хотел рассмеяться, но не умею.
Никакого прикола, тем более фана там нет. С прошлой пятницы мы с ней отработали уже три смены – и я точно знаю: никакого прикола и фана там нет.
