Тот, кто не читал Сэлинджера: Новеллы полностью

Или вот: «… звезды висели низко, как светильники, луна была полной и тучной, выл ветер, и огромные волны разбивались о мол, стекая к берегу рассерженной пеной. Взвились в небо шипящие фейерверки, приветливо рассыпаясь косматыми хвостами; странным, непостижимым образом давило ощущение чуда: вот-вот расступятся тяжелые воды, разверзнутся хляби небесные, — и прозвучит слово, которое всегда было и остается началом всех начал, а из слова родится откровение, и новый Моисей возвестит своим усталым собратьям о том, что ему открылась истина, и эта истина в вине — в той вине перед Богам, которую мы обязаны искупить беспричинной любовью друг к другу». («Кентерберийский рассказ»)

«…обязаны искупить беспричинной любовью друг к другу» — вот он, вот ответ! Ответ, который уже не подсказка, а именно ОТВЕТ-точный, емкий, прямой. Один-единственный. В сборнике. И вообще.

Карина Аручеан (Мусаэлян),

член Союза писателей России,

лауреат Союза журналистов РФ и Московского Союза журналистов

Итак, я жил тогда в провинции, и волею случая оказался вовлечен в бурную, как мне казалось, жизнь местного театра юного зрителя.

Что за странный конгломерат судеб? Какой судебный приговор свел воедино это актерское сонмище и повелел ему играть в игру под названием «театр юного зрителя»?

Вот и сейчас, стоит закрыть глаза, как тотчас я представляю маленький дворик, куда можно попасть только со служебного входа. Солидная железная лестница с плохо приваренными поручнями ведет наверх, на третий этаж; здесь, на небольшой площадке, — две двери: за той, что прямо передо мной, актерские гримуборные; за той, что справа — пошивочный цех, коим заведует маленький армянин по имени Оник, живой, подвижный человечек с горящими, как угль, зрачками.

Оник с помощниками обшивает не только спектакли, но и окрестную знать; знать, недаром этот лукавый проныра выбрал столь неприметное место работы, позволяющее ему экономить на театральных костюмах и роскошествовать на индпошиве.

Однако же я отвлекся.

Толкнув массивную, едва ли не величественную дверь, попадаешь в длинный, таинственный коридор с неимоверным количеством комнат по обе стороны. Помимо гримерок, здесь также находятся костюмерная и небольшой склад реквизита.

В каждой комнатке размещаются, как правило, по три актера, за исключением двух угловых комнат: в них — по отдельности — гримируются два народных артиста: престарелый трагик Аркадий Доброницкий и резонер, секретарь партийной организации Святослав Цыганов, бессменный исполнитель роли Ленина во всех революционнопартийных постановках.

Доброницкий — добряк с одутловатым, бритым лицом и набрякшими глазами, голос у него зычный, наделенный металлическими и бархатными оттенками.

Что же касается Цыганова, то он до неприличия худ, угловат, имеет в лице определенную наглость, вызванную, скорее, постоянной вживаемостью в образ вождя мирового пролетариата.

Следом за отдельными кабинетами народных артистов располагается гримуборная, где обитают Константин Артамонов, Геннадий Морев и Александр Миравский; все трое заняты во многих постановках, все трое полны честолюбивых планов; но будущее Артамонова и Морева, увы, теряется во мраке безызвестности.

Миравский, правда, останется на плаву и даже возглавит местный театр оперетты в качестве главного режиссера, но талант его иссякнет и не создаст ничего такого, что запечатлелось бы в благодарной памяти потомков.

В сыне Миравского склонность к лицедейству преломится совершенно неожиданным образом: возомнив себя полуночным дервишем, станет скитаться он по городам и весям, поклоняясь различным богам и идолам — от Моисея до Магомета; этот дрейфующий дервиш будет домогаться, куда бы его ни клонило, веры чистой и незамутненной, как прозрачный (призрачный) родник-и: не насытится, а обретет единственно лишь сердечную смуту и тоску по несбыв-шимся канунам…