— Я мезантроп. Но поболтать люблю, особенно с незнакомыми людьми, — она так и произнесла, изящно коверкая слово — «мезантроп».
— Правильно говорить «мизантроп», — поправил я. — Впрочем, в твоем возрасте рано становиться мизантропом. И только, ради Бога, не думай, что я тебе собираюсь читать нотации.
— Нет-нет, спасибо, что поправил. Знаешь, я очень много времени провожу в Интернете, а он, увы, грамотности не прибавляет, особенно общение на форумах. Я когда с собаками не гуляю, практически все время за компом сижу.
— Добровольное затворничество?
— Так вот получилось, — она развела руками. — Просто слишком много успела повидать. Даже войну. А я человек очень чувствительный.
— Что за войну? Чеченскую?
— Ты что, дочь военного?
— Отца посылали в длительную командировку. Вместе с семьей. Моими игрушками были патроны, гильзы, маузер, наручники. А вместо салюта — трассеры каждый день с залетом в соседние окна. А в школе периодически сообщали, что вот, этот ученик не придет больше в школу, потому что ночью их микрорайон разбомбили. Мы жили в посольстве, и оно хорошо охранялось. А многие жили в микрорайонах, довольно далеко от посольства. Теперь меня не трогает ни война, ни терроризм. Адаптировалась как-то.
Вдруг афганская борзая подошла к своей хозяйке и положила свою морщинистую лапу ей на колено.
— Иди, иди, погуляй, малыш… — ласково обратилась моя собеседница к борзой и, словно кивнув в ее сторону, сказала:
— Я много чего помню. И совершенно диких афганцев, которым бывало лет по семь, и они перелезали к нам через забор, чтобы поиграть в песочнице и покачаться на качелях. И местный ветер «афганец», который прибивал к земле ласточек. И природу. Все помню. И как моих собак расстреляли наши солдаты, пока я болела.
Я спросил осторожно:
— Скажи: такое странное детство, равнодушие к войне и террору не родили в тебе, помимо мизантропии, еще и жестокость к людям?
— Жестокость-вряд ли. Скорее, равнодушие. И презрение к слабым. Вместо жалости.
— Слабых нельзя презирать, — задумчиво проговорил я. — Презирать надо сильных, которые возвышаются за счет слабых.
— Никак у меня не получается их не презирать. Вот иду мимо дома, где собираются бичи, и никак не могу себя пересилить, вызывают отвращение, и все тут! Хотя и понимаю, что они просто слабые.
Порыв ветра прошелся по верхушкам дерев, сорвав сноп снежной пыли.
— Ты рассказывала о ветре, который назывался «афганец», — сказал я, поежившись: серебряные иглы снега впились на мгновение мне в лицо. — С каких гор он обычно дул — с Кандагарских?
— Я не знаю, — ответила девушка, пожав плечами. — Просто поднимался ветер, очень сильный, на ногах было сложно устоять… Горы там вокруг Кабула. Снежные, красивые. У меня и фотки есть. Правда, черно-белые. Нет, как назывались горы — не помню. Они окружали Кабул кольцом. Но там я не обращала внимания на погоду. А здесь мне очень часто бывает холодно.
— Видимо, у тебя слишком «заморожена» душа. И ты менее всего в этом виновата.
— Наверное, да. Только мои собаки мне ее и могут согреть. Но я не могу назвать себя несчастливой или недовольной жизнью. Она благосклонна ко мне, мне грех на нее жаловаться.
— Это разные вещи, — возразил я. — Можно быть удачливой и преуспевающей как никто другой, но в тоже время с «замороженной» душой. Душа, она к преуспеянию не имеет отношения.
— Не спорю… Может, ты и прав…
— А как давно ты плакала?
— Как ни странно, но я довольно сентиментальна. И заплакать могу от каждой мелочи, которая мне покажется важной…
— Это не странно: сентиментальность — оборотная сторона «замороженности».
— Но что же мне делать? Я не хочу ничего менять в своей жизни… А получается, что живу неправильно.
— А почему ты решила, что живешь неправильно?
— Потому что мое мнение часто отличается от большинства. Я живу вне социума. Соблюдая лишь свои, понятные только мне, законы.
— Да ты — волк-одиночка!
— Скорее — волчица.
— Тебе надо заработать миллионы и жить в замке в Шотландии, окруженной сворой слуг и прекрасных собак.
— Это моя заветная мечта. Только замок должен быть на необитаемом острове…
— Что же, раз мечта есть — остается заработать миллионы, — улыбнулся я.
— Только вот как? — серьезно спросила она, резко взмахнув рукой — так, что собаки, приняв этот жест за повелительный, вдруг разом встали в напряженную стойку. — Идти мне пора, завтра вставать очень рано, везти моего «далмата» к ветеринару.
— А не проспишь?
— Не-а! Меня завтра разбудят собаки. Они у меня вместо будильника. И вместо утраченного времени и одиночества. Они не устраивают семейных разборок и не требуют отчета о невы-стиранной сорочке.
— Ты была замужем?
— Была… Два раза только официально, не считая гражданских браков. Это не мое. Мне тяжело жить с кем-то. Я не могу подстраиваться.
— Я знаю, почему ты расходилась со своими мужьями — они тебя просто не понимали или не хотели понимать. Они не могли принимать тебя такой, какой ты есть.
— Я сама всегда уходила. Ты прав. Я понимала их, а они меня нет.
