Собственная история Адель вставала перед ее глазами: муж, которого она не любила, и сын, который был зачат в нелюбви; сын, которого поспешно, после развода, сдала на руки родителям. оправдываясь невозможностью одной поднять его на ноги; вспоминался возлюбленный, к которому она ушла уже от второго мужа, — он, этот возлюбленный, вначале казался ей ангелом-спасителем, но она сама, не веря своему счастью, упиралась, отталкивала его руками и ногами, она сама, кликая беду, стала бедой.
Ночью, когда из глубин поднималась тоска и явь перемешивалась с вымыслом, Адель казалось, что время повернуло вспять, и она-не Адель вовсе, а Александра Леонтьевна Толстая; стая сумрачных сов срывалась с потолка, их глаза горели ненавистью, а уханье казалось зловещим предзнаменованием. Сухими губами Адель вышептывала безумную просьбу о прощении.
«Мальчик мой!» — плакала Адель — во сне, наяву, — оплакивая то ли Лешу Толстого, то ли своего сына, которому она недодала материнской любви.
Посвящается
— Дура!
— Святая! — принеслось откуда то в ответ
…За окном уныло лил холодный, как отрезвление, дождь, но в комнате было тепло и уютно. За столом, покрытым простенькой клетчатой скатертью, сидели двое-он и она; какая-то напряженность и неестественность чувствовалась в их позах; разговор меж ними шел давно, разговор неприятный, тяжелый, вязкий. Внезапно возникла пауза, беспросветная, звенящая, словно звякающая ложечка в стакане с чаем, когда неторопливо и бесцельно чья-то нервная рука перемешивает сахар в стакане; но и звяканье бывает угрожающим, и сахар в чае перемешивается так, будто чья-то судьба перемешивается с приговором.
Она помешала чай, успевший остыть за то время, что они вели разговор, пригубила пунцовую от заварки жидкость, коснувшись края стакана своими сочными вычерченными губами.
Он сидел, сгорбившись, словно сложился вдвое, и это обстоятельство при высоком росте унижало его. Нервно поправив сбившиеся на лоб светло-русые волосы, он вперил свой горящий взгляд в залитое дождем пространство; казалось, что при неверном свете тусклой лампочки его зрачки вздрагивали; причем правый зрачок казался больше первого, расширяясь от гнева. В одной из характеристик, выданных на него компетентной организацией, значилось: «По характеру — замкнут, озлоблен, способен на все, даже рискуя жизнью…».
Она вспомнила, как он, посмеиваясь, рассказывал ей об этой характеристике, и вздрогнула; правда, тотчас взяла себя в руки; мельком взглянула на собственное отражение в висящем на противоположной стене витиеватом узорном зеркале: оттуда гляделась в мир изящная светловолосая красавица, в легком, как паутина, платье.
— Послушай, — сказал он.
Она оторвалась от своего изображения:
— Нет, это ты послушай! Мы сидим здесь уже полтора часа, говорим бог знает о чем. Тебе не надоело?! Я не MOiy до тебя достучаться, пробиться сквозь твое закостеневшее сознание. Нет-нет, ты потрясающий, ты умница, и твои интересы, для окружающих, как бильярд, попал в область интересов — попал в лузу! Ты — великолепный игрок, причем границы игры настолько прочны, что нарушение этих границ-это как нарушение конституции. Мгновенно можно стать персоной нон-грата… Я тебя за это не только уважаю, мне бы хотелось этому научиться!
Он поежился, словно его окатили внезапно холодной водой:
— Суровая ты женщина…
Она усмехнулась:
— Я тебя предупреждала.
Он уставил в нее свой тяжелый задумчивый взгляд:
— Откуда в тебе столько ненависти?
Она пожала плечами:
— С чего ты взял? Я к тебе хорошо отношусь. Он усмехнулся:
— Какая стертая и ничего не говорящая фраза: может одновременно обозначать все — и ничего.
Я к тебе хорошо отношусь»-а на большее ты не рассчитывай. «Я к тебе хорошо отношусь» — и чего тебе еще от меня надо? «Я к тебе хорошо отношусь» — ты меня вообще не интересуешь, разве что как очередная возможность использовать мои связи для карьерного роста…
Тут она прервала его, резко взмахнув рукой, как птица взмахивает крылом, готовая сорваться в незамедлительный полет:
