…Они стали встречаться. Но встречи их были странными, непостоянными, непонятными. То они просто гуляли по городу, молча шли, даже не обмениваясь фразами, шли, не разбирая дороги, то сидели часами в облюбованном ими баре и часами говорили, не переставая, но: каждый говорил о своем, и речи их звучали параллельно, не пересекаясь.
Прощаясь, они целовались, но и поцелуи казались невесомыми, бесплотными, лишенными и намека на чувственность.
Они могли неделями не видеться, но встречались радостно, будто расстались вчера. Но ничего не происходило и далее все повторялось сначала.
Ни он, ни она не могли объяснить, что же на самом деле их связывает — столь разных и непохожих друг на друга; другая у нее была жизнь, проходившая при свете софитов, обрамленная квадратом экрана; другая жизнь была у него, лишенная — напротив — всякой публичности.
Нет, она притягивала его как женщина; но почему-то он не торопился форсировать события, не очень понимая, стоит ли вообще это делать. Несмотря на свой жесткий характер, она в приватном общении была на удивление мила и нежна; «княжна» называл он ее в эти страннонеповторимые мгновенья. Пятнадцать лет разделяло их; само слово «пятнадцать» вызывало у него ассоциацию со словом «пятно»; эта разница в возрасте пятном ложилась на его желание, пятнала его чувства к ней, и никакой пятновыводитель не в силах был уменьшить площадь пятна, сократить его до скукожившегося кусочка шагреневой кожи. Ахматовские строчки «есть в близости людей заветная черта, ее не перейти влюбленности и страсти» страшно раздражали его, вызывая непонятное озлобление.
Как-то по электронной почте она прислала ему приглашение на свой день рождения. В тексте письма значилось, что, находясь в трезвом уме, она сообщала ему о своем твердом намерении отметить день рождения в кругу ближайших друзей.
«В их число вы, сударь, видимо, входите, поскольку получили это письмо! — гласило приглашение. — Жесткое требование к приглашенным: в вашем наряде всенепременно должны промелькнуть восточные мотивы. Тот, кто рискнет пренебречь этим требованием — будет строго наказан!» Потом она позвонила сама:
— Получил?
— Да.
— Ты придешь? Я очень хочу тебя видеть в этот день.
— Приду.
И не пришел.
А на следующий день взял у шефа разрешение и улетел по делам в Израиль. Поселился в иерусалимской гостинице, и в жаркий полдень отправился к Стене плача. По дороге ему попался харизматичный хасид, приплясывавший под собственное молитвенное пение и раздававший прохожим маленькие брошюрки, возвещающие о скором приходе мессии.
— Послушай, хасид, — сказал он, — расскажи мне какую-нибудь вашу хасидскую притчу.
— А куда ты идешь и чего ты хочешь? — спросил хасид, ничуть не удивившись просьбе незнакомого человека.
— Я иду к Стене плача, — ответил он послушно, — и хочу просить Всевышнего, чтобы Он вразумил нас.
— Тогда слушай… — сказал хасид, поправив широкополую шляпу. — Говорят, поселился возле Стены плача некий богобоязненный человек, получивший прозвище Человек Стены. Ибо приходил он к ней тогда, когда ночь едва-едва уступала место пробуждавшемуся дню, а уходил тогда, когда стояла глубокая темень.
И однажды такой же, как ты, любопытный спросил его: «Ты так много проводишь времени у Стены плача. О чем ты просишь Всевышнего, да будет благословен Он?»
— И что же ему сказал на это Человек Стены?
— Ничего особенного. Сказал, что просит счастья для своей семьи, процветания и блага для своей страны и мира для всех жителей Земли. «И как результат?» — спросил собеседник. Человек Стены задумался и промолвил: «Знаешь, в последнее время мне все чаще и чаще кажется, что я говорю со стеной…»
Позже, стоя у Стены плача, он еще раз проговорил про себя притчу, поведанную хасидом. Нельзя сказать, что она была ответом на вопросы, роившиеся в его сознании. Во всяком случае, обременять Всевышнего своими просьбами он так и не решился.
— Папа, папа… — трехлетний Эл бредил, у него была высокая температура, он горел, и Ева едва успевала менять мокрые полотенца, которыми обматывала сына. Она не спала уже третью ночь подряд, и третью ночь подряд Эл звал отца.
Врач, готовивший ребенка к операции, сказал Еве, укоризненно покачав головой:
— Послушайте меня, операция предстоит очень тяжелая. К тому моменту, когда малыш придет в себя, неплохо бы, чтобы рядом с ним находился и его папаша.
Ева подумала в тот момент, что хорошо бы и ей знать, где находится ее блудный супруг. Но лишь вздохнула и поправила сползшую с кровати простыню.
…Сказать, что Ева была хороша собой — значило ничего не сказать. От нее исходил неуловимый аромат обаяния, шли токи, образующие невероятным образом соединяющиеся сексуальные и физиогномические поля притяжения. К тому же Ева, несмотря на молодость, была умна и чертовски порядочна: у нее сызмальства существовал свой собственный кодекс поведения, который она отнюдь никому не навязывала, но сама соблюдала его неукоснительно.
