— И все это вместе чудесным образом приводит нас к настоящему, — продолжает Ван. — Несбит нашел тебя в пещере, когда пошел забирать письма. А! Кстати, о письмах: не будешь ли ты так любезен отдать их сейчас мне?
Я спрашиваю Габриэля:
— Как ты хочешь, чтобы я с ними поступил?
— Я обещал, что отдам их Ван.
— И ты хочешь сдержать свое обещание?
— Она спасла мне жизнь.
Я смотрю на Ван. На ее лице торжество безмятежности.
И я торжественным тоном говорю:
— Конечно, Габриэль, они ведь твои, и я возвращаю их тебе, так же как Ван должна вернуть мне Фэйрборн, потому что он мой.
Ван улыбается, так же безмятежно.
— Твой? Ты украл его у Клея. Точнее, его украла Роза.
— А Охотники украли его у Массимо, моего прадеда. Он принадлежит моей семье.
Она пьет чай и говорит Несбиту:
— Как, по-твоему, вернуть ему Фэйрборн? Тебе решать, ведь это ты его достал.
Несбит скалится, точно злая собака, и встряхивает головой один раз.
— Я вынуждена согласиться с Несбитом. Ты небрежно обращался с ножом в первый раз. Если уж Несбит смог забрать его у тебя… то смог бы и ребенок. А его нужно хранить в надежном месте. Это опасный и могущественный предмет. Так что, думаю, пока я пригляжу за ним сама.
— Он мой!
— Вообще-то, мой дорогой мальчик… — Ван смотрит на меня, и в ее глазах горит драматический синий огонь, — я с тобой согласна. Однако — говорю это, питая к тебе одни лишь добрые чувства, — не надо, чтобы он был у тебя. Пока. Это неприятная вещь, полная злого волшебства. Уверяю тебя, у меня он будет в безопасности. — Она тянется к чайнику. — Еще чаю?
Все молчат. Разливая чай, она говорит:
— Натан, письма принадлежат Габриэлю. Пожалуйста, верни их ему.
Я смотрю на Габриэля, он кивает.
Габриэль открывает жестянку, просматривает все письма и выбирает одно, из середины пачки. На конверте черный отпечаток моих пальцев, еще с тех пор, когда я нашел их в дымовой трубе в женевской квартире.
Габриэль кладет это письмо на стол между собой, и Ван и говорит:
— Амулет. Он твой. Спасибо. Если бы не ты, я бы умер. — Он разворачивает сложенное в несколько раз письмо, и мы все наклоняемся над ним, чтобы посмотреть.
Ван говорит:
— Спасибо, Габриэль. Он и впрямь прекрасен.
Я подвигаюсь еще ближе. Не уверен, что прекрасный — именно то слово, которым я воспользовался бы сам. Передо мной кусок пергамента, пожелтевший от старости, со следами выцветших чернил — что-то было написано на нем, только совсем не так, как я видел раньше. Строчки здесь идут кругами. Точнее, полукругами, потому что пергамент разорван надвое.
— Что тебе говорила о нем мать? — спрашивает Ван.
— Не много. Она считала, что он может оказаться ценным, из-за возраста. Рассказывала, что ее бабка нашла его в одном старом доме в Берлине. В смысле, украла. Но больше она не знала ничего.
— И где вторая половина, тоже не знала?
— Нет, это все, чем мы владели.
— А Меркури его видела? Ты объяснил ей, о чем идет речь?
Габриэль пожимает плечами.
— Я не говорил, что у меня только половина. Боялся, что она не заинтересуется, если узнает. Сказал только, что у меня есть амулет, который оставила мне мать, что он старый и очень ценный. Она даже не спросила у меня, какой именно амулет, наверное, потому, что их совсем немного.
— Да, амулетов на свете по пальцам перечесть, это верно, да и те по большей части никуда не годятся. Мне очень повезло, что ты не описал его ей. Да и тебе, по чести сказать, тоже. Меркури немедленно догадалась бы, о чем идет речь, и, не задумываясь, убила бы тебя за одну только половину. — Ван очень осторожно завернула амулет в письмо и спрятала его в карман пиджака.
— Но почему? — спросил Габриэль. — И ты знаешь, у кого вторая половина?
Ван повернулась к Несбиту.
— Думаю, нам стоит выпить шампанского, как ты считаешь? Наверняка в здешних погребах великолепная коллекция. — Она улыбнулась Габриэлю. — А может быть, юноши предпочтут обойтись чаем?
…Позже мы с Габриэлем вдвоем сидим в его спальне. Шампанское пили мы оба. Правда, я не понимал, ни зачем я пью, ни что я праздную, и мне это совсем не нравилось. Раньше я никогда не пробовал шампанского, да и вообще алкоголя. Зато Габриэль и Ван говорили о нем так, словно обсуждали хорошую книгу.
Когда мы шли в комнату Габриэля, коридор как будто накренился. Я сказал об этом Габриэлю, он назвал меня «легковесом» и пошел вперед. Потом обернулся и стал смотреть, как я приближаюсь. Приятно было видеть его улыбку; как будто он совсем стал самим собой. И вот мы с ним одни, сидим на его кровати, и я, наконец, могу попросить его рассказать мне свою историю.
