Мы долго так стоим. Деревья тоже стоят вокруг нас, как прежде, и я смотрю на них, только на них. Когда я, наконец, перестаю плакать, он отпускает меня. Мы садимся на траву, я ложусь и прячу лицо в сгиб руки.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
— Я сын Маркуса, самого ужасного из Черных Колдунов. Я — зверь, пожирающий Охотников. И в то же время я плакса. Конечно, я в порядке.
— Прими свой Дар, Натан. Не борись с ним.
— Я и не борюсь. Я не могу с ним бороться. Он все равно победит.
— Тогда прими его и учись у него. Не осуждай его. Бедный зверь совсем уже, наверное, запутался. Ты его любишь, потому что он такой же, как у твоего отца. И по той же самой причине ты его отвергаешь. Ты любишь силу. И ты ненавидишь ее. Сочувствую бедному зверьку, который у тебя внутри.
— Посмотрим, что ты скажешь, когда увидишь его живьем.
— Ты все время говоришь мне только о плохом, о том, что ты ненавидишь. Расскажи хоть раз о том, что тебе нравится.
— Ничего мне не нравится.
— Неправда! Я ведь колдун, Натан. И я знаю, что значит иметь Дар.
Я закрываю глаза и начинаю вспоминать. Я знаю, что от Габриэля ложью не отделаешься, и говорю:
— Приятное ощущение. Приятно, когда эта штука, этот звериный адреналин, или как там его еще, втекает в меня. Я боюсь его, и в то же время радуюсь ему, и чувствую себя сильным. И… мое зрение, мой слух, все-все становится суперострым. И я как бы наблюдаю за ним, своим вторым «я», а он… занят собой. Да, именно это и означает быть им: полностью погрузиться в его жизнь, не думать ни о чем, жить только телом.
Я смотрю на Габриэля.
— Думаешь, это и означает быть зверем?
— Не знаю. Этот Дар потому и достался именно тебе, Натан. Не потому, что ты животное или у тебя нет морали, но потому, что тебе необходимо ощущать. Таков ты, таков твой идеальный способ бытия — через физическое ощущение мира.
— О.
— Ты настоящий колдун, Натан. Не борись со зверем. Живи с ним. Для того он тебе и дан.
После небольшой паузы он говорит:
— А можно тебя спросить — в какого зверя ты превращаешься?
Но я не знаю даже этого. Я вспоминаю лисьи глаза, ужас, с которым они смотрели прошлой ночью в мои, и говорю:
— В голодного.
Сегодня новолуние. Ван говорит, что когда мы с Габриэлем будем готовы, то выпьем ее снадобье, а потом она порежет нам ладони, которые предварительно свяжет вместе. И так мы останемся до тех пор, пока вместе не найдем выход из лабиринта Габриэлева мозга. Но, как и следовало ожидать, это еще не все.
— Вам обоим надлежит подготовить свои тела. Ты, Габриэль, должен поменьше двигаться и побольше есть. А тебе, Натан, придется провести ночь перед ритуалом в доме.
— Что? — говорю я. — Зачем?
— Это обострит твои чувства и сделает транс, в который ты войдешь, более жизнеподобным. Для того мы и ждали новолуния, чтобы ты мог провести в доме целую ночь.
— Не понимаю, чем плоха ночь покороче с луной пополнее? — говорю я.
— Полная луна доведет тебя до безумия, а ты нужен Габриэлю в сознании и относительно здравом уме. Тебе и с новой луной будет плохо, очень плохо, но ты выживешь, а в итоге даже станешь сильнее. — Она открывает свой портсигар и вытаскивает сигарету. — Конечно, я могу ошибаться, в конце концов, все когда-то бывает в первый раз. Но, по-моему, это пойдет тебе на пользу. Так подсказывает мне мой инстинкт. А это и есть мой Дар, Натан, и я привыкла ему доверять.
Эта новость мне совсем не по вкусу, но выбора у меня нет. В последний раз я ночевал в доме, когда мне было шестнадцать. Тогда у меня еще не было Дара, и мне было плохо. С тех пор я редко вспоминал об этом, а когда вспоминал, то никак не мог понять, что именно я тогда чувствовал. Как будто, пока часть моего мозга твердила мне: «Это же глупо, просто ты в доме, ничего страшного», все мое тело корчилось в агонии, и скоро я оставался один на один с какими-то странными звуками, страхом и начинал, забыв обо всем, кричать и умолять, чтобы меня выпустили.
День я провожу в лесу, один, отдыхаю. Зверь внутри меня, кажется, тоже. После нашего с Габриэлем разговора он ни разу даже не шелохнулся у меня внутри. Я лежу на земле и смотрю в небо — бледно-голубое поутру, оно синеет днем и наливается пурпуром к вечеру, а потом начинает сереть. Я голоден и хочу пить; в животе у меня бурчит — даже смешно, учитывая, через что мне предстоит пройти. Я уверен, что у меня все получится. Я хочу, чтобы все получилось, ради Габриэля, хочу показать ему, что он приносит жертву ради меня, но и я делаю все, что могу, ради него. Ведь это всего одна ночь.
Я засыпаю и просыпаюсь, когда небо уже темнеет. Я кладу руку себе за голову и понимаю, что нащупываю прутья клетки. Ох уж эти старые привычки.
Темнеет, когда я подхожу к замку. Дверь тут же распахивается, на пороге стоит сама Ван. Наверное, видела, как я шел через лужайку. Я жду, что она скажет, но она молчит; поворачивается и ведет меня через холл, по длинному коридору с поющими под нашими ногами деревянными половицами, к двери в самом конце. Следом за ней я вхожу и встаю как вкопанный.
За дверью лестница, она ведет вниз.
— Погреб, — говорит Ван.
