Я пытаюсь, но не знаю, как сказать. Лес позади меня тих. Над кронами деревьев гуляет ветер, и кажется, будто они перешептываются верхушками. Я ищу слова, чтобы начать, и не могу найти.
— Это имеет отношение к твоему Дару? — спрашивает он. — Ты можешь мне рассказать?
Я мямлю:
— Я нашел свой Дар. — Но нет, это совсем не то, что я думаю, и поэтому я говорю: — Нет, не так. Я ничего даже не искал. Он сам меня нашел.
Габриэль ждет.
— Он такой же, как у моего отца, превращение в животных. Я пытаюсь научиться контролировать его, но пока… не могу.
— Ты поэтому хочешь быть по ночам один?
— Да. Я опасен. Тебе нельзя быть со мной рядом. Никому нельзя.
Я смотрю Габриэлю в глаза, но не фокусируюсь на них, и мне удается произнести:
— Прошлой ночью я поймал лису. Я думал, что смогу его остановить, но не смог.
— Его?
— Зверя, который во мне. Я пытался приказать ему не убивать лису, но он меня не слушает. Он хотел убить ее. И съесть. И он съел. Я участвовал во всем этом: видел, слышал, чувствовал запах. Вкус. Но контролировать не мог.
Я говорю:
— Его первая добыча, — моя первая добыча, — была не лиса. — Я смотрю в глаза Габриэлю и отвожу взгляд.
— Кто же?
Я тихо говорю:
— Охотница. — Я смотрю сначала на землю, потом снова оглядываюсь на деревья. Не знаю, удастся ли мне рассказать. С тех пор как это случилось, я вспомнил многое, и теперь не могу раз-вспомнить.
Я говорю:
— Я проснулся, ее кровь была у меня на руках… во рту. Все мое лицо было в ее крови. Капли крови стекали с кончиков моих пальцев. Сначала я этого не помнил, потом вспомнил. Я когтями разорвал ей живот, ее кишки наполовину выпали оттуда и висели на каких-то нитках, а я сунул туда свою пасть. Я хорошо это помню — вокруг все красное, этот вкус, а я сую мою голову ей в живот, чтобы искусать ее, разорвать на части.
— Помнишь, я убил Охотницу в Женеве? Сломал ей шею. Мне и тогда было тошно. А тут такое — вся моя голова, лицо, все было внутри нее.
— Это был зверь. Твое второе «я».
— Вот именно, что этот зверь — тоже я. Моя другая часть.
— Она еще кричала, Габриэль. Моя голова была внутри нее, а она визжала.
Я смотрю сначала в сторону, потом снова на Габриэля.
— Я думал, что иметь Дар здорово, и в каком-то смысле так оно и есть. Физически я чувствую себя сильнее, но внутри, в самой глубине, там, где ты теряешься в самом себе, у меня там… как будто что-то есть, точнее кто-то, кто-то живет у меня внутри. Он выходит и берет надо мной верх. Но я всегда чувствую его, всегда знаю, что он есть, мое другое, совершенно дикое, жестокое я.
— А еще я убил Киерана.
— Киерана? Брата Анны-Лизы?
Я киваю.
— Я совсем не хотел его убивать. Точнее, я видел его в тот день и, конечно, подумал о том, что было бы хорошо его убить, то есть напасть и заколоть ножом, но я этого не сделал. Я ушел. А он и его партнер выследили меня. Несбит убил партнера, а я убил Киерана.
Тут я вспомнил еще кое-что.
— Киеран тоже кричал. Но недолго. Я вырвал ему горло. До сих пор помню его вкус, и как скользко было от него у меня во рту. Я лакал его кровь.
Слезы наворачиваются мне на глаза, и я чувствую себя сразу и дураком, и ханжой, ведь я плачу из-за Киерана, хотя сам хотел его смерти. Из-за этих слез я становлюсь противен сам себе. Я отворачиваюсь от Габриэля и пытаюсь вытереть слезы рукавом, выпрямить спину. Когда я поворачиваюсь к нему снова, Габриэль все еще смотрит на меня.
— Наверное, это выглядело ужасно. Несбита стошнило, когда он это увидел. Раз уж Несбита стошнило…
— То это не означает, что ты плохой, Натан.
— Но ведь не хороший же!
— Ты убил его так, как это сделал бы зверь. Знаю, вряд ли тебе станет легче от этого сейчас, но ведь зверь следует своим инстинктам. В звере нет злого начала, он не хороший и не плохой.
Он говорит:
— Можно тебя кое о чем спросить? — Он мешкает, потом все же решается: — Ты съел сердце той Охотницы? Или Киерана? Ты взял их Дары?
Я качаю головой.
— Их убивает зверь. Он разрывает их на части. Но его не интересуют Дары, просто он хочет убивать, и все.
— Думаю, он просто хочет выжить. Он не зло, Натан. — Габриэль стоит совсем близко, он протягивает руку и кончиками пальцев смахивает мои слезы. Я не шевелюсь. У него нежные пальцы. Приятно их ощущать. Но я чувствую, что слезы начинают течь снова. А Габриэль наклоняется ко мне все ближе и ближе, пока его губы не находят мои, и он медленно и нежно, так нежно, что я едва ощущаю его прикосновение, целует меня. Я слегка отодвигаюсь, но он продолжает стоять вплотную ко мне. — Себя нельзя ненавидеть. Надо любить все, что в себе есть.
Габриэль обнимает меня и прижимает к себе, и я через волосы чувствую его теплое дыхание.
Я не знаю, что теперь делать. Не знаю, что думать о его объятиях и поцелуях. Он сделал это, чтобы показать мне, как я ему дорог. Но я не могу ответить ему тем же, он это знает. И я не могу этого изменить. Хотя я тоже люблю его, по-своему. Он мой друг, мой лучший в мире друг, и я люблю его очень сильно. И я продолжаю плакать, а он продолжает меня обнимать.
