мы подкрадываемся к женщине с молниями. ее тело цепенеет. она что-то почуяла. мы готовимся к прыжку, напрягаем задние лапы. женщина поворачивается. видит нас. она удивлена, но не отступает. она поднимает руку, чтобы наслать на нас ветер или молнию, но мы уже прыгнули. она на полу, под нами, мы прижимаем ее лапами. ее тонкое и хрупкое, но такое жесткое тело теряется под нами.
молния вспыхивает вокруг нас, заливая ослепительным светом всю комнату. громко. еще громче. ярче. совсем близко, но все же не задевает нас. кругом гроза, она бесится, воет, холод пронизывает до костей. мы в самом ее центре. но мы не отпускаем, держим женщину, прижимаем ее к груди. у нее ломаются ребра. щелк, щелк, щелк. мы вонзаем наши клыки ей в бок, разрываем его, сплевываем кости, вгрызаемся снова. кровь горячая. вытекая, она остывает и парит, как лужи после дождя. мы рвем ее когтями. сквозь шершавую кожу, глубже, через ребра и внутренности прогрызаемся к тазовой кости.
ветер стихает.
наступает покой.
страха нет. он исчез с последними вспышками молнии и раскатами грома. осталось лишь облегчение.
маленький огонек лижет гобеленовый занавес сбоку. в воздухе висят дым и пар.
женщина с молниями не двигается.
мы выпускаем ее из наших зубов, и ее тело со стуком падает на пол. мы обнюхиваем ее от плеча до живота, разорванную и красную.
ее кровь вкусная.
мы берем ее в зубы, слегка приподнимая при каждом укусе. нам нравится то, какая она красная, и как она пахнет.
я в ванной.
меня трясет.
но я уже я.
я набираю в ванну воды, смываю кровь с рук.
я помню каждую секунду того, как я был зверем, я все помню.
я ложусь в ванну, соскальзываю на дно, погружаюсь под воду. когда я снова поднимаюсь на поверхность, вода розовая.
я думаю, что меня будет тошнить, вылезаю из ванной и подхожу к унитазу, но тошноты нет.
меня больше не трясет.
– Можно с тобой поговорить?
В дверях ванной стоит Габриэль. Я стою к нему спиной, но вижу его в зеркало. Он делает несколько шагов внутрь. Он невероятно, безупречно красив, а еще он встревожен, и он настоящий человек, а я гляжу на себя, на свое отражение в зеркале. Я такой же, как всегда, и все же я изменился.
Я говорю Габриэлю:
– Я все помню. – Помню даже, как я превратился обратно. Когда Меркури умерла, я был рядом с ней, чуял, как ее жизнь растворяется в молчании вокруг. Несбит, хромая, подошел к Ван, опустился возле нее на колени, взял ее руку и, щупая пульс, что-то шептал ей, уговаривал исцелиться. Она обгорела, почернела, от нее шел дым. Несбит говорил с ней очень тихо. От него пахло печалью. Из коридора пришел Габриэль. У него уже не было пистолета. Он шел прямо ко мне, протянув руки ладонями вперед. Не встречаясь со мной взглядом, то опуская глаза в пол, то, наоборот, поднимая их к потолку, он сел на мокрый ковер рядом со мной. Я лег около него, расслабился, и звериный адреналин начал покидать мое тело, а через секунду я уже был самим собой. Я вернулся в свое другое «я». В то, которое зовут Натан.
Габриэль сказал:
– Это хорошо, что ты помнишь.
– Да, может быть. Не знаю. – Я поворачиваюсь к нему лицом. – Когда я зверь, все по-другому. Я сам другой. – Я говорю это так тихо, что даже не знаю, слышит он меня или нет.
– Не бойся своего Дара, Натан.
– А я и не боюсь, больше не боюсь. Просто, когда я превращаюсь, когда я зверь, все меняется. Я наблюдаю за ним, и в то же время я сам – часть его, чувствую то же, что и он. И знаешь, Габриэль, это так приятно, – раствориться в нем, быть им, стать полностью, совершенно диким. Я не хочу становиться зверем, Габриэль, но, когда я – это он, ничего нет лучше. Это самое лучшее, самое дикое и самое прекрасное чувство на земле. Я всегда думал, что Дар отражает что-то главное в человеке, и теперь мне кажется, что мой Дар отражает мои желания, а я хочу только одного – быть полностью свободным и диким. Без всякого контроля.
– Тебе понравилось?
– Это плохо?
– Плохо или хорошо тут ни при чем, Натан.
Не знаю, можно ли так говорить, но мне хочется сказать это ему, и я говорю:
– Это здорово.
Он подходит ко мне ближе и говорит:
– Люблю, когда ты честен со мной. Я не встречал второго человека, так тесно связанного со своим внутренним, глубинным «я», как ты со своим.
И я знаю, что он опять хочет меня поцеловать, и упираюсь ладонью ему в грудь, чтобы его остановить.
Но тут я смотрю на него, ему в лицо, в глаза, вижу золото, переливающееся в них, и удивляюсь, почему я так сопротивляюсь этому. Мне вдруг становится любопытно. Просто коснуться его, и то уже что-то. Приятно. Здорово. Я сам не знаю, что я хочу сделать, знаю только, что перестану, если мне будет неприятно.
Моя ладонь скользит по его плечу, потом по шее. Я чуть-чуть наклоняю голову вбок и подаюсь к нему, он стоит не шелохнувшись. Так тихо стоит. Моя ладонь на его шее, запуталась в волосах. Я смотрю ему не в глаза, а на губы, и тихо, как только могу, шепчу:
– Габриэль.
