– Сердце все время останавливается. Она открыла глаза, но они были мертвые, и сердце опять остановилось.
– Ты все делаешь правильно.
– Кажется, я поломал ей ребра. Не знаю, с какой силой надо давить.
– Ты все делаешь хорошо. Ребра срастутся.
Ван щупает Анне-Лизе пульс на шее, притрагивается ко лбу, к щеке.
Передает мне сигарету.
– Один вдох прямо в рот каждую минуту, пока сигарета не кончится. Это укрепит ее сердце, хотя может ослабить твое.
Я затягиваюсь сигаретой и, когда выдыхаю дым Анне-Лизе в рот, чувствую головокружение. Снова затягиваюсь – ничего, все в порядке – но, когда выдыхаю, в голове у меня плывет так, словно я отдаю Анне-Лизе всю свою силу. Мои губы почти касаются ее губ. Я смотрю ей в глаза, но в них ничего не изменилось. Я снова затягиваюсь сигаретой и, когда выдыхаю дым Анне-Лизе в рот, касаюсь губами ее губ. Ее глаза не меняются. Снова затяжка, снова выдох, и, неуклюже скользя своими губами по ее губам, я взглядываю ей в глаза и вижу, что они ожили.
– Натан?
– Да, я здесь. – Я чувствую, как Ван касается моего плеча и шепчет: – Ну, я вас оставлю.
Анна-Лиза спрашивает:
– Это что, все по правде?
– Да. Мы оба здесь, по правде.
– Хорошо. – Больше похоже на выдох, чем на голос.
– Да, очень хорошо. Ты спала, заколдованная.
– Мне холодно.
– Сейчас я тебя согрею. Ты долго спала.
Ее глаза не отрываются от моих; они пронзительно-синие, серебряные блестки в них движутся медленно; она говорит:
– Я так устала. – Но ее рука шарит, ищет мою, и я накрываю ее своей ладонью. Стягиваю с кровати одеяло, накрываю ее, сам ложусь рядом, чтобы согреть ее своим теплом, и говорю, не переставая. Все время одно и то же: я здесь, с ней все будет хорошо, просто она долго спала, не надо торопиться.
Она проспала несколько месяцев, но сон лишь истощил ее. Она исхудала; кости выпирают из-под кожи, лицо осунулось – теперь, когда она не спит, это особенно заметно. Теперь она выглядит еще более хрупкой и слабой, чем во сне.
Мы лежим рядом, я прижимаю ее к себе, чтобы согреть.
Она спрашивает:
– Ты курил?
– Да. Мы вместе курили. Одну сигарету: не табак, что-то другое.
Она не отвечает. Я думаю, что она уснула, как вдруг слышу:
– Натан?
– Да?
– Спасибо.
И она засыпает.
Анна-Лиза в моих объятиях, спит. Мы лежим так уже несколько часов, и это хорошо. Ради этого я боролся, этого я ждал. Но и сейчас не все так хорошо, как хотелось бы. Анна-Лиза до ужаса худа и слаба.
Стук в дверь. Я не хочу двигаться, чтобы не будить Анну-Лизу. Она лежит, уткнувшись лицом мне в грудь, лоб у нее теплый. Мне жарко, с меня течет пот.
Дверь распахивается, и я ощущаю ледяное дуновение. Это не Меркури.
– Как она? – Голос Габриэля звучит почти вежливо. Он стоит у входа в спальню. Вид у него взбешенный.
– Спит. Она слабая. Очень слабая. Думаю, ей надо есть. И пить, наверное, тоже. – Я пытаюсь говорить спокойно, как будто речь идет о какой-то медицинской проблеме, а не о девушке, которую я держу в своих объятиях.
Пауза. Долгая пауза.
Потом он уходит со словами:
– Скажу Несбиту.
Мне хочется сказать ему спасибо, но я знаю, что ему это не понравится, да и вообще, он уже ушел.
Анна-Лиза продолжает спать.
Скоро является Несбит с полной миской.
– Суп. С щепоткой укрепляющего от Ван. – Он ставит миску. – Габриэль почему-то в паршивом настроении. Понять не могу, с чего бы это; в конце концов, девушку-то мы спасли.
Я спрашиваю:
– Сколько времени?
– Не имею понятия. А что?
– Наверняка уже стемнело, но мне почему-то не хочется на улицу.
– А, ты вот о чем. Да, уже ночь. Ван говорит, это Меркури наложила на бункер специальное заклятие. Ну, чтобы в нем можно было жить. Впечатляющие способности. Ван так не умеет.
Теперь я вспомнил. Такое же заклятие было у Меркури в том коттедже, в Швейцарии.
Когда Несбит уходит, я как можно нежнее бужу Анну-Лизу. Она открывает глаза и говорит:
– Голова кружится. И вообще так странно.
– Ты несколько месяцев провела под действием заклятия. – Я не говорю ей о том, как оно на нее подействовало, это и так очевидно.
– Месяцев?
– Два месяца.
– Вау, вот это я выспалась. – Она с трудом садится и озирается. – Где мы?
– У Меркури дома, в Норвегии.
– А где сама Меркури?
– Умерла.
Анна-Лиза размышляет секунду, потом говорит:
– Значит, здесь нам ничего не грозит?
– Не больше, чем в любом другом месте. – Я беру миску с супом. – Тебе надо поесть.
– Как ты меня нашел? И почему умерла Меркури? Расскажи мне, все что случилось, пока я спала.
– Расскажу, если будешь есть.
– Буду. Я голодная.
Я кормлю ее супом. Она ест крохотными глотками, но под конец моего рассказа миска все же пустеет: я рассказал ей все, даже про свой Дар, и про то, как я убивал Охотниц, и про Пайлот. Она задает вопросы, но не часто. В основном молчит, слушает. Спрашивает про альянс, говорит, что это отличная идея. А еще она спрашивает меня про Дар, и я пытаюсь объяснить, но это трудно, и тогда я просто говорю ей, что превращаюсь. Она говорит, что убивать Охотниц, чтобы спасти себе жизнь, – это объяснимо, но про Пайлот она молчит, только замечает:
– Я бы умерла, если бы не ты.
