Хан присел к столу. Ему больше не надо было думать о простых человеческих жестах, таких, как необходимость отодвинуть стул или даже приказать кому-нибудь это сделать. Он сам был Юанью, и все крутилось вокруг него. Он просто сел, а мир подстроился под его пожелания.
Визит к новой наложнице был простой вежливостью, которую он не намерен был повторять. Принцесса сидела с опущенной головой, пока слуга, пробующий блюда на яд, порхал вокруг стола. На ней до сих пор был родной наряд: объемные многослойные юбки, короткий парчовый жакет с завязками-лентами, все в пастельных оттенках персикового и зеленого, приличествующих императорской наложнице низкого ранга. Она была чуть старше, чем выглядела на церемонии вручения дани. Скорее молодая женщина, чем девушка. Наложница оказалась довольно красивой — той широкоскулой степной красотой, которая пленила бы любого монгола. Даже удивительно, что она была не замужем, когда пришел приказ выбрать наложницу.
Большую часть стола занимало блюдо с толстыми желтыми оладьями, переложенными длинными зелеными луковыми стеблями, кусочками надрезанного крест-накрест кальмара, которые при жарке свернулись в цветочки, и крохотными красноголовыми осьминогами. Вероятно, корёское лакомство. Было время, когда Хан с любопытством попробовал бы все это, но теперь ему не просто не хотелось есть — он в принципе забыл, что такое голод. Принцесса поднялась, чтобы положить ему еды, однако тот отмахнулся:
— У нас нет аппетита.
Наложница не подняла глаз, но Император привычно заметил, с каким внезапным вниманием она взглянула на его руки. Полыхнула ответная ненависть. У них у всех инстинкт превыше страха — отмечают каждый его жест, каждый слог, вес, сложение: не как у обычного мужчины.
Баосян со злостью осознал, что принцесса отворачивается вовсе не из скромности, а просто чтобы не видеть его. Она принадлежит ему и все же надеется не замараться? Он вскипел. Захотелось сорвать с нее личину сдержанности, обнажить истину: скрытое отвращение. Заставить ее смотреть ему в глаза, чтобы не пропустить момент, когда она сломается.
Он изящно обхватил пальцами чашу с вином, уверенный, что наложница обратит внимание на этот жест и проникнется еще большим отвращением. Всем им почему-то сразу живо представлялось, что
— Госпожа Шинь, скажите же мне, в какой клановой междоусобице проиграла ваша семья, что вы угодили сюда? Не могло быть по-другому. Любая семья, способная защитить своих невинных дочерей от порочного правителя Великой Юани, так бы и сделала. Как вы, наверное, плакали, узнав, что вас ждет! Отправиться ублажать человека
Ему нравилось интонацией превращать обычную фразу в непристойность. Нравилось говорить «я» вместо императорского «мы». Он — язва в самом сердце мира, превратившая империю в пародию на саму себя.
— Я уверен, вам рассказывали, что я творил на пути к власти. По чьим головам прошел, и с каким бесстыдством. Может, даже гадали, наслаждался ли я всем этим. Чьей подстилкой я был — только Третьего Принца или любого желающего, потому что на самом деле мне хотелось унижаться, а не править.
Наложница держала себя в руках, но, к своему удовлетворению, он почувствовал ее скрытое замешательство. Так дрожит в чаше поверхность воды.
— Ну, теперь вы здесь. Как я вам? Соответствую ожиданиям?
Его переполняло злобное желание добраться до ее отвращения и выдавить его наружу, как гной.
— А может, все совсем наоборот, и моя репутация — чистой воды клевета. Может, вы видите перед собой человека, достойного желания. Может, вам понравятся мои прикосновения, и вы раздвинете передо мной ноги, и даже будете умолять попользоваться вами. Так?
Он перегнулся через стол и поднял ее подбородок одним пальцем.
— Посмотрите на меня.
Взгляды встретились. Ее взгляд сиял, прозрачный, дрожащий, как вода в чаше. Вана Баосяна будто толкнули. Задело не то, что было в этих глазах, а то, чего в них не оказалось. Сначала он подумал, что новая наложница просто хорошо скрывает отвращение. И все же… отвращение — одно из тех чувств, которые всегда всплывают на поверхность. На самом деле его и не скрывают. Слишком приятно переглядываться: уж мы-то не такие, как он.
Принцесса спокойно произнесла:
— Мне известен нрав Великого Хана. Я прибыла сюда по своей воле.
Взметнувшаяся ярость смешалась с недоверием. Непонятно, почему ее не оттолкнула его женственность, но как она смеет думать, будто
— По своей воле? — выплюнул он. — Ну тогда мой нрав вам
Он резко встал, подавляя желание наорать на нее.
— Я ухожу.
