Тот, кто виновен полностью

И что это за «защита», когда тебя приковывают цепью и бьют кулаком в лицо?

Спук сел напротив меня.

— Я дам тебе дружеский совет. Не пытайся нас надуть! За это я набью тебе морду. От Фиша так легко не отделаешься. Лучше сразу скажи ему, куда ты дел Йолу, как только мы приедем в клубный дом.

— Клубный дом? — Я посмотрел вперед на кабину водителя. — Что это?

— Итак, Макс, — Спук цинично засмеялся, — как ты уже наверняка успел заметить, мы не полицейские. И везем тебя не в участок. — Он криво улыбнулся, и в его взгляде снова появились злость и презрение. — Но мы все равно тебя допросим. И заставим говорить. Своими методами.

ЙОЛА

Йола снова очнулась, под огромным дубом, на безопасном расстоянии от мертвеца — чтобы увидеть его, нужно было отползти назад, на то место, где мужчина сунул себе пистолет в рот, — и заметила, что над ней кружит коршун. Птица, как в комиксах «Счастливчик Люк», которые она как-то нашла в папином кабинете на самой нижней полке. С черным оперением, широко раскинув крылья, он без всякого юмора пялился на нее с высоты. При этом коршун был не один, как начала понимать Йола, когда сон, который свалил ее после небольшого перехода по лесу, постепенно улетучивался; она поднялась вверх на небольшую горку, к группе деревьев, метрах в восьми от места преступления. Рукой подать, даже для ребенка. Марафон боли и страдания, если приходится ползти и волочить за собой раздробленную ногу.

Минимум полдюжины птиц собрались над ней в кроне деревьев. Птицы смерти, содрогнувшись, подумала она. Стервятники, которые чуяли ее состояние: измученная, замерзшая, голодная — в принципе, легкая добыча.

Нога, казалось, была связана с ней одной лишь болью, а так больше не принадлежала ее телу. Йола не знала, хороший ли это знак, что почти невыносимая беспрестанная пытка стала менее интенсивной и сейчас ощущалось лишь монотонное пульсирование под коленом. Возможно ли, что рана уже воспалилась? Что ее кровь постепенно отравляется и стервятники над ней это как-нибудь чуют?

То, что птицы действительно могли оказаться коршунами, было маловероятно (это Йола знала от учительницы по биологии, фрау Яспер, как назло!), эти редкие птицы находятся под угрозой исчезновения, и если в Германии их видят, то поодиночке.

«Минуточку, а если это все-таки коршуны и меня просто вывезли в какую-то чужую страну?»

Нет, женщина на другом конце рации, пообещавшая найти папу, говорила по-немецки, и вообще, зоны действия портативного радиотелефона вряд ли хватит на Испанию или Марокко, или все-таки хватит?

Глупости, гораздо вероятнее, что птицы над ней — бакланы, в пользу этого говорила длинная шея, оперение с металлическим блеском и светлый мазок на горле, единственное яркое цветовое пятно, которое она смогла распознать в сгущающихся сумерках.

Моросило; влажный туман, который окутывал все вокруг, поднимал и кружил запахи окрестностей: мох, трава, земля, дерево. Пахло влажным лесом, и не только из-за дождя. Ветер, который дул ей в лицо то нерешительно, то настойчиво, приносил с собой аромат, для которого Йола не могла подобрать слова лучше, чем «отпуск».

Ага, точно. Классный отпуск. Без родителей, зато со взрывами, переломами и трупами. И с… водой!

Именно, разве баклан не водная птица? Наверное, возможно, какая разница. Она абсолютно точно чувствовала запах озера. Водорослей, стоячей мутной воды, как на берегу Литценского озера,[27] где живет Штеффен, или на пляже на озере Ванзе,[28] куда на Пасху они ездили на экскурсию в загородную школу.

Йола приподнялась на локте, подтянулась чуть ближе к дубу, чтобы прислониться спиной к толстому стволу, и, не обращая внимания на сожженные руины деревянной хижины с подпаленными школьными стульями, попыталась разглядеть между деревьями горизонт.

И прислушивалась к шорохам и звукам, подтверждающим ее подозрение: плещущиеся волны, которые разбивались о берегоукрепительные сооружения, мягкое шуршание ветра в камыше, может, даже чайки, но, к сожалению, после взрывов у Йолы шумело в ушах — как неправильно настроенное радио. Шуршание было намного тише, чем когда она очнулась в первый раз, но, к сожалению, все еще настолько громким, что поглощало многие окружающие шумы. Например, Йола видела, как одна из могучих птиц взлетела в небо, практически беззвучно взмахнув крыльями, — звук напоминал шелест шелковой бумаги, не больше.

Но она все равно схватила рацию (моя прелесть, — всплыл в памяти голос Голлума), чтобы сказать этой невозмутимой женщине, что она, видимо, у воды; предположительно у какого-нибудь озера.

— Алло, Фрида? Вы там?

В трубке что-то щелкнуло, когда Йола отпустила переговорную кнопку. Штеффен наверняка добавил бы «конец связи», как делал раньше, когда они еще играли с его детской рацией, но сейчас это показалось Йоле глупым.

— Алло? Фрида?