– Ага, ага… Предсептическое состояние. Я смотрю, тебе первую помощь все-таки оказали. В больницу обращалась?
– Нет… Это так, народными средствами, – пробормотала Ира.
– Что именно делали?
– Перекисью водорода заливали, йодом мазали. Еще фурацилин разводили в воде и тряпочки прикладывали.
– А-а-а, понятно, – протянул кругленький доктор. – Это как же надо было разбить машину, чтобы тебя всю стеклом изрезало?
– Да вот так. Там еще бутылки были и банки всякие.
– Понятно, – повторил он, снова раскрывая саквояж. – Ну что ж, начнем, помолясь. Предупреждаю сразу, раны очень грязные, придется тщательно чистить, делать иссечение тканей, дренаж. Это долго. Я сделаю местную анестезию, но все равно будет больно. Если начнешь кричать – я тут же уйду. Соседи со всего дома сбегутся, милицию вызовут, будут говорить, что здесь кого-то убивают. Мне эти хлопоты ни к чему. Все поняла?
– Поняла, – кивнула Ира.
Наташа похолодела. Будет больно… Ее Иринке, ее маленькой сестричке, ее девочке, будет больно! Как же она это вытерпит?
Но Ира вытерпела. Скрипела зубами, не замечая градом льющихся слез и стекающего с висков пота, бледнела до синевы, но не издала ни звука.
Закончив, хирург наложил стерильные повязки и выписал несколько рецептов.
– Ей нужно дважды в день колоть антибиотик внутривенно. Купите цепарин, я буду приходить и делать уколы. Эритромицин давайте по схеме, в рецепте все написано. Если температура поднимется выше тридцати девяти, звоните мне, вот мои телефоны, – он протянул Наташе еще один листок, вырванный из блокнота, – это домашний, а это рабочий.
Уже у входной двери Андрей Константинович вдруг обернулся к Наташе:
– Знаете, я все-таки хирург, а не мясник, в ранах немножко разбираюсь. Это ведь не автоавария, верно?
Наташа молчала, уставившись на блестящий металлический замок докторского саквояжа.
– Осколки стекла всегда разного размера, а у вашей девочки порезы почти все примерно одной длины. Ну, впрочем, не хотите говорить – не говорите. Я так понимаю, если бы вы не собирались что-то скрывать, то вы бы обратились в больницу, а не к Грише Гольдману. Я прав?
Она упорно молчала, не зная, что сказать.
– А кстати, Наталья… Как вас по отчеству?
– Александровна. Можно просто Наташа.
– Просто Наташа… Чудно, чудно. Вы замужем?
– Да, – удивленно ответила она, не ожидая такого поворота.
– Удачно?
– Кажется, да. – Она слегка улыбнулась. – Пока не жалуюсь.
– И дети есть?
– Двое. Мальчики, четыре годика и три.
– Жаль, – лукаво подмигнул ей Андрей Константинович.
– Почему жаль?
– Потому что при таком положении мои шансы равны нулю. А я всегда мечтал именно о такой жене, как вы. Вы умны, красивы, добры, умеете хранить чужие секреты. И в вас есть еще одно немаловажное достоинство: вы не квохчете.
– Я не… чего я не делаю? – переспросила Наташа, думая, что ослышалась.
– Не квохчете, как наседка. Ко мне часто мамы приводят детишек со всякими травмами, порезами, так вот, когда я начинаю работать, они квохчут над своими чадами и орут на меня, чтобы я не делал им больно. Вы не такая. И мне это очень нравится. Так что, Наташенька, если вдруг разочаруетесь в своем муже, вспомните про меня. Ну улыбнитесь же! Чего вы с таким трагизмом на меня смотрите? Девочка у вас сильная, здоровенькая, молоденькая. Первую неделю будет тяжело, а к концу второй она будет себя хорошо чувствовать. Только проследите, чтобы она раньше времени бегать не начала, лечение мы будем давать интенсивное, это большая нагрузка на организм, и его придется какое-то время поберечь. Значит, вы сейчас бегите в аптеку за лекарствами, а в восемь часов я приду делать укол.
Проводив врача, Наташа вернулась к Ире, села рядом с ней на постель, положила руку на влажный от испарины лоб:
– Ну как ты, зайка?
Девочка лежала с закрытыми глазами. Ресницы ее, длинные и густые, как у Марика, дрогнули, веки приоткрылись.
– Прости меня, Натулечка, – прошелестела она. – Я такая дура. Теперь я больше никогда… честное слово…
«Неужели это и есть то, о чем говорила Бэлла Львовна? – с грустью думала Наташа, сидя возле уснувшей Иринки и держа ее за руку. – Пока жизнь по голове как следует не стукнет, она не опомнится. Неужели это и есть тот самый жизненный удар, который ей нужно было перенести, чтобы понять, что так жить нельзя?»
