— Они водят с собой неубедительных баб. Это, по-моему, лишнее. Зачем соски, когда у них самих хватает, как они называются, бабские гормоны? В общем, женских гормонов. Вот этой своей нерешительной решимостью остаться, во что бы то ни стало, они напоминают мне пешеходов возле бензоколонок. То есть, можно заправить жопу бензином, но куда потом ехать?
Все мы любим Азнавура, Адамо. Ты не любишь Гензбура, я люблю. Во Франции министр обороны — баба. А это нечистоплотная нация, русская сволочь неспроста любила там жить, плюс «алябы». У Саддама Хусейна бациллами чумы распоряжается тоже баба. Рахиль Тата. Рахилька, чтоб вы сдохли, вы мне нравитесь! Конечно, Техасец ей поперек горла.
Это же климовские дела. Рейган всучил Саддаму яды, микробов. Как батя сыну-долбоебине электробритву: Пользуйся. Я думаю, то есть, я подозреваю… Ты что, взял две?.. Рейган сделал это нарочно «чтоб евреев притурнуть». Но — чужими руками, Филипоньо, чужими руками.
— Пожалуй, иначе этот шаг не объяснишь. Остается надеяться, что он значь, что делаль.
Неужели эти слова сказал мой гость? Тогда: За Техасца, Филипоньо! На Багдад! (это тоже вслух не говорится, Филипоньо произносит «Быть доблю», я молча киваю.
— Сейчас у глистатых самое модное имя — Садамо. Между прочим, ты, Филипоньо, скрываешь, что твоего сына зовут Адамо.
— Не поняль юмоля.
— Ну, в честь Адамо!
— Почему тахда не Сальватоле?
— Обрати внимание, из разговоров исчезли слова «дядя» и «тетя»». Они стареть боятся. Нормального человека без повреждения после тридцати называли дядя… Гарик, тетя Ира. Эти — хуй. Молодятся. Этот признак неудовлетворенности. А недовольство собой возникает не от внешних обстоятельств, а от сознания внутренней недоделанности. Ну так какие мастера их делали?! Мы-то знаем эти фабрики. У мамы компакты Баха. У папы… Значит, его зовут не Адамо?
— Не…зачем тлявмилёвать пацана? Ты обещал поставить Хампельдинга.
— Сейчас послушаем. Я уже достаточно бухой для песен Хампердицы. Громко делать не будем. Пошли обратно в комнату, там у окна акустика лучше. Про Диснея пишут гадости, мол, пьяница, ненормальный… Что же вменяют ему в вину — не любил детей, ненавидел женщин, хорошо относился у Адольфу. Я тоже равнодушен к детям, плевал на женщин, и полжизни славил Адольфа (пока не надоело). Дисней — гений. А кто желает «нюхать подолы», как говорит у другого гения двадцатого века Яков Шибалок…
— У кого это? Кто это?
— Шолохов. «Донская повесть». Великолепная экранизация. Режиссер Фетин. Неужели не смотрел? Рахиль Тата… Это, как Мелани Лазарева, которая впрочем, тоже заведует в нашем городе бактериями. Ходячая лаборатория. Распоряжается, блядь…
Филипоньо огрызнулся словами Сермяги: «Не говоли мне плё нее!» Он быстро засобирался. Универмаг до шести. Я и забыл, что сегодня воскресенье. Вот почему под окнами ходит так много людей с дециметровыми антеннами. Прут с радиорынка. Суплю га плёсила посмотлеть пляжу… Разве универмаг до шести? Ах да, воскресенье…
Мы прослушали всего Энгельберта, какой у меня сохранился. Стали сгущаться февральские сумерки, еще не такие светлые, как в марте. Из облачных прорывов перестало светить солнце. Туман смешивался с табачным дымом, день с сумерками.
— Вот я тоже кепку себе купил, со скидкой, Германия. На ярлыке внутри номер 666. Не веришь? На, читай.
Мы распрощались. После ухода Филипоньо, я подошел к окну, туман и сумерки действительно поглотили его фигуру с портфелем раньше, чем я ожидал. Оставалось полбутылки перцовой, и сторона Хампердинка. Вдруг снова показалось, что на улице страшно накурено, а в комнате воздух чист и приятен.
В том месте, где был сфотографирован Энгельберт, царили другие сумерки. За левым плечом певца темнели густые заросли, отражаясь в неподвижной воде залива. Еще дальше был виден другой берег с едва различимой пристанью, и фрагменты уместившегося в фотопроем неба. В самой природе и настроении не было ничего нездешнего. Похожие места сохранились в избытке на днепровских берегах. Иные там цветы, иные листья там…
Соединив пальцы рук, в жакете из легкой замши, Энгельберт повернул голову, он словно ждет, что скажет ему подошедшая красавица. Или скорее нет, он просто видит перед собою что-то, что ему совершенно безразлично. В шестьдесят восьмом году все это могло присутствовать и здесь. Такой же вечер, такая же музыка, прическа. В той же позе мог стоять двойник Энгельберта, положив локти на ограду и смотреть сквозь сумерки. Скорее всего, у него под ногами «поплавок», близнец причала, того, что виднеется вдалеке, плоский, как надгробие.
В фойе кинотеатра имени Ленина висели фото актрис и актеров. Кто-то из них, возможно Бруно Оя, был сфотографирован в точности на таком же фоне, полубаки, поворот головы — все было одинаково. Только сумерки выглядели светлее, потому что снимок был черно-белый. Все это было настолько фантастично, что я, как бывает во сне, не мог разобрать фамилию актера, тогда бы развеялось драгоценное наваждение: в фойе кинотеатра висит Хампердинк, и никто этого не замечает, кроме меня.
