Хозяйка квартиры выходит в коридор и, протянув руку так, что сквозь загорелую кожу проступают ребра, убирает громкость в радиоточке. Голос, старательно певший балладу на украинском языке, смолкает. В кухне она включает магнитофон и достает из холодильника два ванильных пудинга. Пользуясь отсутствием свидетелей, вылизывает языком крышечки, хотя уже начала стесняться этой детской привычки. Два фольговых листочка — последнее, что оказывается в мусорном ведре. Вынесу, когда приду обратно, обещает подросток сам себе и, сделав музыку погромче, направляется в спальню. Все окна ее жилья обращены к реке, но с первого этажа видна лишь густая посадка по ту сторону шоссе, а за нею скрывается часть пляжа, менее многолюдная, потому что до троллейбуса идти далеко. Круглый год не считая лета, девочка плавает в бассейне. Сев на кресло она чуть ли не час посвящает приведению в порядок и раскраске ногтей на ногах. Легко сгибаясь вдвое, она не стесняется йогуртовой отрыжки, пока никого нет. С наклеек над письменным столиком на нее смотрят потрескавшиеся, местами изрисованные рожицы недавних ее кумиров. Их теперешняя судьба, даже недавняя гибель одного из них где-то за границей совсем перестала ее волновать, пусть в эти куклы и лошадки играют малыши. Ей самой есть чем гордиться, по крайней мере, в спортивной области. Дайте срок, и ее лицо тоже попадет на вкладыши жевательной резинки. Что значит, попадет? Попадают в турецкие бордели. Вы хотели сказать, украсит? Вот так. Она молча улыбнулась собственной находчивости. С сентября начнутся занятия в школе красоты. Организационное собрание состоялось на прошлой неделе. Там под руководством опытных педагогов ей помогут развить способности, научат пользоваться тем, что дано от природы. Зазвонил телефон:
— Алло?… Хай! …не, я давно встала… Шо не звоню? Думаю, шо ты мне позвонишь… Шо как? Как договаривались… Жорж Майкл… Папик увез мою кассеты… О! О!… Тю, ну так и шо, шо жарко…Короче, Светик, мы идем или не… нет? Та чего ты думаешь, что мы сдохнем, а шо дома так весь день сидеть… Ну… Так а вода на шо? Согрееся… то есть я хотела сказать остынешь… — Ладно, я сейчас спускаюсь.
Еще маленько покрутившись по комнатам, она укладывает в клеенчатую сумку на шнуре купальник, трогает большим и указательным пальцем шею, скривилась — чего-то не хватает. Через минуту там появились тесно нанизанные сине-коричневые бусы со страшноватой головой кузнечика посередине. Запирая дверь, как обещала родителям, на все ключи, она успела полюбоваться танцем занавесок в порыве сквозняка. Кассета доиграла, магнитофон выключился сам. Во дворе под тенью многоэтажного дома было даже прохладно. Зачем-то она заглянула в указатель жильцов, где стояла первой ее, до сих пор не известная мне, фамилия. С широкой улыбкой она спустилась к подошедшей подруге, поздоровалась, и совсем скоро они свернули за угол дома, чтобы перейти шоссе в обычном месте.
В этот вечер, покончив с библиотекой, я тоже купил бутылку водки, но сделал это мысленно, не заходя в магазин, пусть видят, что я пью, или как там в «Бриллиантовой руке»? Мне пока что любопытно знать, что происходило рядом со мной много лет назад, не десять тысяч лет назад, а двадцать-двадцать пять. В особенности эстрада, кино, развлечения. Открытие ресторана «Поплавок» волнует меня больше, чем появление лохнесского Чудовища. С завсегдатаями «Поплавка» можно напиваться, опрокидывая воображаемые рюмки и опустошая графин-привидение под музыку утопленников. Опять же пока никто не видит.
Круг моих интересов во времени и пространстве постоянно сужается до размеров острия неподвижной иглы. Не первую зиму меня притягивает громадный склеп судоремзавода. Там жизнь умерла, и в любое время года застывшие в воздухе крюки неподвижных кранов висят, не шелохнутся, на одном и том же уровне. Вот уже который год два сухогруза «Гурзуф» и «Богуслав» ржавеют на стапелях, словно гробы для великанов. Не так далеко громыхают шары кегельбана, пузырятся каппучино и суп-менестроне… А я впитываю грозное безмолвие советских доков, где даже выбитые окна завораживают зловещим постоянством, где все замерло и притаилось, словно жуткий капкан-инкубатор. Среди ржавчины и паутины, под стрелками остановившихся часов, зреет, сгущается темный плод возмездия.
…и была ли в кране горячая вода? Примерно так, с описания утренних часов и сборов на пляж одной старшеклассницы будет начинаться рассказ, навеянный сквозняками из выбитых окон мертвого завода. В этой истории не будет щегольства проникновением в душу подростка, не будет разглядывания и подглядывания. Одни догадки. Все останется поверхностно, вскользь. Какая музыка играла по радио, может быть, две–три неинтересные мысли, взятые из первой встречной головы.
