— Вы уж меня простите, товарищ Суровый, — ответил я, — но ни на один из своих вопросов ответа не получите. Задание моё особо важное, как и особо секретное. Даже в Ставке Главковерха не все посвящены! Если бы не досадная случайность, — прикоснулся целой рукой к повязке на голове, — вы бы обо мне никогда не узнали. Однако, моё физическое состояние не позволяет мне в данный момент продолжить выполнение задания. А сидеть без дела, когда эти твари топчут нашу землю… — Я с хрустом сжал в кулак здоровую руку и поиграл желваками. — Просто не имею права! Да я бы и к вам за помощью не обратился, если бы…
— Я знаю… — кивнул товарищ Суровый, украдкой указав глазами на отца Евлампия. Похоже, что батюшке-то он сильно не доверял, хоть поп и помогал партизанам по мере сил. — Акулина мне всё передала. Сказала, что вы в одиночку собирались уничтожить немецкий гарнизон, расположенный в Тарасовке. Но ведь это нереально! Там, по нашим данным немцев не менее двух рот! А это от 150-ти до 200-от человек! Комендатура, ГФП[1], расчеты ПВО. Ну и на побегушках полицаи из местных. Человек тридцать наберётся! — сообщил командир отряда. — А с недавнего времени — еще и ягдкоманда прибыла. По наши души этих волкодавов прислали — мы тут славно шороху навели!
Черт! Вот, оказывается, кто так быстро встал на мой след — ягды! Об этих подразделениях вермахта я был прекрасно осведомлен (спасибо деду!) и даже помнил историю их создания. Стремясь выработать действенную тактику борьбы с партизанами, осенью 1941-го года в вермахте приступили к формированию в составе воинских частей «охотничьих» команд — jagdkommando, или «истребительных» — zerstorungskommando.
С этого времени указывалось на необходимость держать в готовности в частях вермахта истребительные команды, составленные из специально отобранных вояк. Несколько позже была утверждена и инструкция, согласно которой в команды «охотников» следовало отбирать опытных, бесстрашных и хорошо подготовленных солдат и унтер-офицеров, способных успешно действовать в любой обстановке.
На должности командиров рекомендовалось назначать инициативных офицеров, знакомых с тактикой партизанской войны и увлекающихся спортивной охотой. Впрочем, со слов того же деда, «охотничьи команды», зачастую набирались из солдат «штрафных» частей. Командирами у них были офицеры, тоже имевшие дисциплинарные взыскания.
Мой боевой старикан рассказывал, что при отборе в истребительные команды требовался совершенно иной подход, чем при формировании боевых подразделений. Лучшими бойцами в борьбе с партизанами, чаще всего, были так называемые «отчаянные головы», а в их характеристиках можно было найти замечание «не поддающийся воспитанию». Одним словом, конкретные отморозки!
От этих людей не требовалась хорошая военная подготовка. В таком деле необходим был инстинкт, навыки человека, близкого к природе, поэтому предпочтение отдавалась военнослужащим, работавшим до войны егерями и лесниками.
В численном отношении ягдкоманда обычно не превышала роту, а это около 80-ти человек! И состояла, как правило, из четырех взводов по 15–20-ть бойцов. Каждый взвод имел на вооружении до трех ручных пулеметов и, хотя бы одну снайперскую винтовку. Члены команды также были вооружены автоматическим оружием —пистолетами-пулеметами МP-40. Если была возможность, «охотникам» выдавали даже легкие минометы.
В общем, серьёзная сила, о чем я сказал командиру отряда партизан.
— Так-то да, — покивал товарищ Суровый, — но в Тарасовку покуда прислали всего лишь один взвод из ягдкоманды. Но наши люди, внедренные в комендатуру, сообщали, что вскоре ожидается прибытие и основного состава. А это плохо — звери там действительно матёрые. Но если всё получится, как вы задумали…
— Главное, не лезьте на рожон раньше времени! — строго предупредил я. — Только после того, как всё начнётся.
— Мои люди уже на местах, — произнес командир, — ждут сигнала. Как мы узнаем, когда пора начинать?
— Увидите, — пообещал я. — Если всё сработает, как предполагается — это будет очень сложно спутать с чем-то другим! — И недобро усмехнулся, на мгновение неосознанно пропустив самую небольшую толику дара по своим жилам.
Командир, а тем более священник это сразу почувствовали. Но, если товарищ Суровый этого не осознавал, просто зябко передернул плечами, и немного отодвинулся от меня, то вот батюшка Евлампий все прекрасно понял. И даже руку уже занес для крестного знамения, но сдержался, памятуя о присутствии непосвященного лица.
— А что вы такое хотите применить, товарищ Чума? — поинтересовался командир партизан, продолжая исподволь бросать на меня подозрительные взгляды, избегая прямого контакта. Он до сих ор не мог понять, отчего так резко переменил отношение к безобидному на вид молодому диверсанту. Что-то в нём неуловимо изменилось… Но вот что?
— Уже применил, — произнес я, после непродолжительной паузы. — Но вы же понимаете, товарищ Суровый, что конкретики не будет? — Это новый вид оружия. Секретный. Экспериментальный…
