— На этот счет не беспокойся, товарищ Чума, — заверил меня командир отряда, наконец-то перейдя на «ты». Значит, какая-никакая степень доверия ко мне у него появилась. — Люди знают, что и как — Глафира, Акулинкина мамаша, уже всё популярно разъяснила… Хотя я бы на твоем месте, товарищ Чума, ей тоже бы слишком не доверял, — доверительно произнес он. — Вредитель она, да еще и с лагерным опытом. Так что держи ухо востро! Вот дочка у неё молодец! Давно ко мне в отряд просится, но бабка с мамашей ни в какую! А со Степанидой связываться — боком выйти может… — неожиданно признался он. — Слишком много с ней нехороших совпадений связано, так и хочется плюнуть чрез левое плечо.
Вот оно даже как? А бабулька-то, действительно настоящей ведьмой была, раз её даже командир партизанского отряда, коммунист партиец, опасается. Молодец, бабка — так всю округу выдрессировать, это надо уметь! Теперь надо, чтобы меня фрицы не только опасались, но и боялись, как настоящей чумы!
— Так это, товарищ Суровый, померла бабка вчера, — поставил я в известность командира, — сам хоронить помогал.
— Да? Не знал… — покачал головой он. — Пусть земля ей пухом — со странностями бабка была.
Дверь, скрипнув, открылась, и на пороге появился батюшка. Следом за ним, просколзнув у него буквально между ног, в помещение ворвался паренек лет двенадцати.
— Товарищ командир, — бодро отрапортовал он, — товарищ политрук сообщил, что почти все фрицы откушали… И там, вроде бы, какое-то веселье началось…
— Веселье? — вновь наморщил лоб командир. — А, вот оно что! — вспомнив о дизентерии, рассмеялся он вслух. — Что ж, товарищ Чума, пойдёмте, оценим, чего вы здесь натворили…
[1] Тайная полевая полиция (нем.
[2] В Первую мировую войну на Восточном фронте немцы впервые применили против русских войск ОВ (газообразный хлор) в мае-июне (по старому стилю) 1915 года под Болимовым (польск. Bolimow) в Польше (округ Скерневице). Всего против русских войск под Болимовым было проведено пять химических атак.
Вновь передвигаясь какими-то заброшенными и поросшими молодым лесом задворками, мы с командиром отряда выбрались неподалеку от поста охраны, возле которого я куковал сегодняшней ночью. Там нас уже ожидал партизанский секрет из двух человек.
Один из них — хмурый мужик, лет сорока-сорока пяти, в основательно потрепанном, но аккуратно заштопанном защитном кителе, в этот момент смотрел в бинокль из кустов на КПП. По выстиранным до блеклого состояния нарукавным звездам с серпом и молотом, да по прямоугольнику на петлицах, я понял, что это и есть тот самый товарищ политрук. А если точнее — товарищ старший политрук.
Второй — плюгавенький веселый старикашка с редкой пегой бороденкой — этакий Шолоховский дед Щукарь, облаченный, несмотря на летнюю духоту в зияющую многочисленными прорехами потасканную фуфайку.
На голове старика был лихо сдвинут на затылок выгоревший добела картуз с лопнувшим надвое козырьком, который дед таскал на голове, наверное, еще с Первой мировой. В общем, боевой старикан, которому и годы не помеха.
Увидев меня, старикан оживился и расплылся щербатым ртом в довольной улыбке.
— Ну, паря, ну и дал ты ерманцу просраться! Дерьмом так шибает, что что даже у нас слезы наворачиваются! — И он мелко-мелко задрожал в очередном приступе хохота.
Я невольно принюхался. Со стороны поста действительно явственно отдавало дерьмецом. Еще и ветер в нашу сторону задувал. Но, несмотря на вонь, я не мог не порадоваться — значит, проклятие начало действовать! И все идёт по плану!
— Ты эта, хлопчик, насыпь своей послабы, не жадись! — похохатывая, продолжил дедок. — Я её Миньке в варево добавлю, а то постоянно мельтешит перед глазами с натуженной рожей, как будто до ветру сходить не может…
— Да помолчи ты хоть пять минут, Маркей! — оторвавшись от бинокля, раздраженно шикнул на старика политрук. — Мелет и мелет! Мелет и мелет… У меня уже голова от тебя болит! И зачем я тебя вообще с собой взял?
— Ну, это ты брось, Карпуха! — Панибратски хлопнул по плечу политрука старикан.
Политрук недовольно поморщился, но промолчал. Не знаю, за что ему все прощалось, но этого болтливого сверх всякой меры старика, похоже, уважали в партизанском отряде.
— Действительно уже перебор, дед Маркей, — поддержал политрука командир отряда, но ка-то вяло, без огонька. — Хоть на задании язык придержи. А то в следующий раз точно не возьмем — останешься на хозяйстве над бабами начальником!
— Да куды ж вы без меня, товарищи командиры, и моей старенькой берданки? — Старик немного отклонился назад, что-то ища в зарослях высокой травы, потихоньку желтеющей в преддверии приближающейся осени. Расстегнутая телогрейка распахнулась, и на груди деда мелькнули серебрушки солдатских Егориев[1].
