Последняя мысль придала Кате уверенности. В нее верят, и, наверняка, не зря. Они что-то знают о ней. Скорее всего, именно у нее так или иначе появится возможность что-то сделать для спасения Родины и дела Ленина. Гермиона оказалась бы в нужное время в нужном месте. Окажется и Катя. А заодно, если повезет, семью навестит. Если кто-то еще остался. Или на кладбище сходит, цветы отнесет. Интересно, а ее собственное имя где-то есть?
Эти мысли Катю успокоили. К тому же, она придумала, как добыть русскоязычные книги. Получится еще не скоро, но, возможно повезет. Надо только сделать вид, что она учит русский. Чтобы все было правдоподобно. Чтобы никто ничего не заподозрил.
— Мам, пап… А что, если мне выучить русский язык?..
Август был богат событиями.
Катю банда малолетних поганцев не оставила в покое. Только на этот раз они ее не задирали, вместо этого пришлось пережить нелегкий разговор с родителями. (Она в итоге решила считать их именно своими родителями, потому что родная мать погибла еще на ее памяти, а отец, скорее всего, умер от старости, и даже если жив — давно похоронил дочь.) Попросту говоря, на Катю наябедничали. Случилось это уже после возвращения из Лондона.
К счастью, согласие на изучение русского родители успели дать до того, как про их дочь наговорили гадостей. Они вообще считали, что у той склонность к языкам: как выяснилось, Гермиона, а значит и Катя тоже, знает французский. И еще ей повезло, что именно в тот день в гости заглянул дед — отец матери. Насколько Катя поняла, он не очень-то общался с Гермионой, но вот услышав о том, что она наделала, страшно надулся от гордости. Похоже, он давно смирился, что девочка не станет даже себя защищать, а тут такой сюрприз. Мать-то твердила, что все можно было решить мирно и совсем не слушала объяснений, вряд ли такое было впервые. Отец же просто поддакивал матери. Ну а дед — дед был из приютских детей. Правильный такой дед, Кате он понравился. Ну и естественно, что там без драк не обходилось. Да и война та проклятая, он же именно тогда в приют и попал… А ведь удивительно, что он ребенком был именно в то время, когда Катя воевала!
Происшествие вскоре забылось, благодаря деду ее даже не наказали никак. Ну и славно, а то вдруг передумали бы насчет русского, и чем тогда знание языка прикрыть? Обошлось.
Конечно, Катя почти не читала учебники по языку, но все же просмотрела их — авось пригодятся для чего, надо знать, что там и как. Память ей досталась почти фотографическая, что очень хорошо, вот и надо этим пользоваться.
Она и пользовалась. Вместо русского Катя тщательно изучала те разделы математики, до которых не дошла, когда наступила война, а что касается русского языка — достаточно было не переусердствовать с успехами. Между прочим, выяснилось, что от говорения на русском болят мышцы лица — когда говоришь много и правильно. И если болтуньей Катя не была, то не говорить правильно она и не умела, так что разрабатывать речь ей пришлось на самом деле: чтобы привыкнуть. Она не забывала, что именно устный русский ей в итоге понадобится.
В Лондон попасть второй раз не удалось. Зато дед приехал еще раз и половину времени рассказывал о войне. Не то чтобы Кате было особенно интересно, она своими глазами и не такое видела, но вот послушать, каково было англичанам, она не отказалась. Между прочим, по всему выходило, что хотя и очень неприятно, но далеко не так страшно, как в СССР. Здесь только самолеты летали, а ни танков, ни артиллерии бояться не приходилось. Ну и еще Катя с огромным интересом слушала, что было уже после войны. Особенно ей не понравилось про нынешнего министра, Маргарет Тэтчер, точнее, про то, как она давила профсоюзы.
Естественно, эти беседы давали богатую пищу для размышлений. Разбираться с положением дел в Британии тоже стало легче. Хотя и о знакомстве с техническими и научными новинками Катя не забывала.
Но, как ни удобно Катя устроилась, это не могло тянуться бесконечно. Началась школа.
Как ни странно, именно Гермиону учителя поначалу не спрашивали. Не то чтобы Катя была против, но это выглядело довольно странно. Каждого ученика поднимали не реже двух раз в неделю, каждого, но не ее. Честное слово, вот так посмотришь, и понимаешь, что буржуи все до одного странные какие-то.
Так продолжалось до девятнадцатого сентября. Гермионе исполнилось десять лет. И Кате, получается, тоже. В этот момент она впервые серьезно задумалась о пионерах, октябрятах и комсомольцах. Не то чтобы в этом была острая нужда… Просто очень хотелось чего-то привычного, доброго.
Принимать в пионеры Катю было некому. Или она не знала, к кому обратиться. Да и надо ли? Она и так комсомолка, без пяти минут коммунистка. И снова — в пионеры? Но ведь Гермиона-то в ВЛКСМ никогда не вступала. Да ей и не положено, в том числе и по возрасту. И главное, суть не в формальности. Суть в ностальгии. Так что именно пионеркой быть — вполне себе нормальное желание.
