Все как-то само собой подмечается и отмечается. После того, как Платон Алексеевич с Еленой Андреевной удалились, я спустился в свою коморку. Навел там полный порядок. Разложил инструменты по местам. Отмыл имеющиеся здесь несколько железных кружек и тарелку. Вытряхнул старый матрац, который лежал на четырех деревянных ящиках и торжественно повесил свою шинель на гвоздь в углу. После чего открыл люк, чтобы выветрить всю пыль и копоть, я поднялся наверх.
Солнце уже начинало заходить, на улице становилось прохладно. Пока я ожидал Алексея, пару раз на палубу выходил Пим. Он оглядывался по сторонам и, ничего не говоря, снова исчезал в трюме.
Алексей появился минут за десять до темноты. Не поднявшись на борт и не поздоровавшись, он начал отвязывать швартовые, что с начало меня смутило. Я же не знал, как он выглядит. А выглядел он внушительно. Мне показалось, что, даже нагнувшись к земле, он был выше меня. Широкоплечий, крепкого телосложения. Одним словом, богатырь земли русской в турецких одеждах. Видно было, что он брился наголо, но сейчас волосы у него немного отрасли, образовав на голове небольшой ёжик, переходящий в недельную щетину на лице. За поясом на спине, когда он наклонялся, виднелась какая-то рукоять, скорее всего ножа.
Наблюдая за его действиями, я подошел к краю борта и насколько можно увереннее обратился к нему:
– Алексей?
Он, увидев меня, выпрямился, и приложил указательный палец к губам, прося таким жестом тишины:
– Придержи трап, – заговорщицким тоном шепнул он.
Как только я подошел к трапу, богатырь бесшумно перебежал к другому швартовому канату и сбросил его.
Шхуна слегка качнулась. Её корма начала потихонечку отходить от берега. Расстояние между концом трапа и краем земли медленно уменьшалось.
Вдруг из-за спины из трюма выскочил Пим. Он, быстро проскочив мимо меня, пробежал по трапу, сопровождая это действие усмешками и какими-то непонятными выкриками в сторону Алексея.
Алексей было собравшийся бежать к трапу сам, увидев голландца с досадой выругнулся:
– Вот же чёрт рыжий, успел.
Подойдя к друг к другу, они поздоровались и перебросились несколькими фразами по-французски. После чего Алексей поднялся на борт, а Пим ушел куда-то в сторону Галлатской башни.
Как приказал капитан, мы отошли с ним от берега. После заварили чай и, под утихающий гул исходящий от города, сначала я рассказал ему, как здесь оказался, а потом он мне.
С того времени, как я зашел на "Херсонес" в Керчи, я услышал так много удивительных жизненных историй, что уже начал привыкать. Вот и история Алексея уже не казалась какой-то поразительной. Он был потомственным военным. Вся его семья: отец, многочисленные дядьки и старшие братья, были из сибирских казаков. Проживали они где-то в районе Амура, неся там службу. Его же самого всегда тянуло к теплому морю. Заслужив себе рекомендацию, он перебрался к черноморскому побережью.
К своим двадцати пяти годам его назначили командовать ротой солдат, тогда еще они назывались «морскими солдатами». С началом мировой войны, он ни один раз участвовал в высадках десанта с кораблей на самые разные побережья и всегда выходил победителем из баталий. Последнее его сражение было в Ризе, в шестнадцатом году. Здесь-то и случилась с ним ситуация.
После очередного успешно выполнено задания на землях турецких, он отправился в штабную палатку с докладом. Сначала он услышал от выше стоящих чинов похвалы, а потом, что потери его роты «приемлемые».
Не успевшему сбросить напряжение после боя, Алексею так не по душе пришёлся тон и само слово «приемлемые», произнесённое о его погибших товарищах, что замутила тьма глаза его. И он сначала отлупил пятерых штабных, которым делал доклад. Потом еще и, прибежавшим на крик, троим караульным, досталось.
С яростью в глазах, объяснив всем лежащим на земле, что они не должны так выражаться, он самовольно отправился под арест.
Штабные, очухавшись, для начала решили его перед строем лишить всех наград и разжаловать в звании. Да вот только не успели. Ночью он покинул арестантский сарай, и никто не знал, как и куда он ушел.
Возвращаться на родину с позором, Алексей не решился, да и не хотел. Выгорело что-то в его душе, образовав там темную пустоту. Недолго думая, он двинулся в сторону Константинополя, без всяких надежд и ожиданий. Он и сам в итоге потом, частенько вспоминая, удивлялся, как это он сюда добрался, все-таки не турок.
А здесь хоть и шла война, город все равно жил. Люди по-прежнему ходили на рынки, порты гудели, все продолжали работать. Вот и подался он, как я, со всем своим опытом, в грузчики. Да только и дня им не проработал. Бал быстро сообразил для чего такую силу и опыт можно использовать.
Вскоре, почти во всех районах Константинополя, Алексея знали, как «Белую гору». Он собирал долги с недобросовестных заемщиков, которые брали деньги у Бала под процент. Дело это было грешное, на ростовщичество здесь смотрители косо. Но Балу было все равно. Он рассуждал так: «Пусть лучше мне все можно будет сейчас здесь, чем потом там».